ке ресурсов, а не потерь. Это определение уровня самоподдерж- ки клиента, степени его любопытства к себе и другим, готовнос­ти идти на риск, склонности к игре, наличия конструктивной аг­рессии, юмора. Ран (1999) описывает так называемую полевую ди­агностику, которая включает способности, потребности, эмоции, контакт, отношения, их дифференциацию и организацию в про­цессе роста и развития личности. Она также может относиться к группе как к самоорганизующемуся целому.

Диагностировать в гештальт-терапии означает думать в терми­нах процесса и связей, и это основа для изучения терапевтичес­ких отношений. Процесс-ориентированное диагностическое мышление отражает также заботливую позицию терапевта по отношению к клиенту, уважение и симпатию к нему, необходи­мые для восстановления способности клиента к аутентичным и творческим отношениям со средой.

Концепция характера в гештальт-терапии

Концепция характера в гештальт-терапии базируется на рабо­тах Вильгельма Райха, который в результате своих исследований заключил, что тело нуждается в анализе (в смысле терапии), как и психика. В этом смысле анализ характера индивидуума — это способ обратить внимание на его движения, мускулатуру, дыха­ние, позу в терапии так же, как и на его эмоциональные, когни­тивные и духовные особенности. Метод В. Райха в той же мере центрирован на настоящем, как и гештальт-терапия.

С точки зрения гештальт-подхода, характер — это типичные способы, с помощью которых мы функционируем эмоционально, физически, интеллектуально и духовно (Latner, 1992). Каждый из нас имеет особенные способы читать, гулять, беседовать, за­сыпать, знакомиться, использовать свой голос, решать пробле­мы и т. п. При этом мы не можем сказать, что характер — это что-то внутри нас, заставляющее нас действовать определенным способом (образец типично механического мышления). Харак­тер в гештальт-терапии — это то, что делается индивидуумом регулярно (стереотипно). Такая регулярность определенных дей­ствий или поведения, например, жесткость (жесткое поведение), может быть полезной для работы начальником строительства, а в семье хронически вызывать проблемы.

В этом смысле здоровье — это очень невыраженный харак­тер, так как критерием свободного функционирования являет­

132

ся гибкость. Не имеет значения, насколько прошлая и настоя­щая ситуации похожи (а они никогда не идентичны), все равно настоящий момент уникален. Быть ответственным по отноше­нию к уникальной ситуации — это отвечать по-разному или по- другому, со-ответственно состоянию настоящего момента. Поэтому выраженный характер, с точки зрения гештальт-тера­пии, ограничивает ответственность.

С другой стороны, понятие характера как такового конно- тировано интеграцией и ясностью. Это тоже важные состав­ляющие свободного функционирования, так как оно требует, чтобы мы находили наши уникальные ответы в актуальных об­стоятельствах и использовали при этом наши ресурсы в пол­ной мере.

Основные механизмы регулирования границы. Дисфункциональные механизмы регулирования границы контакта

Итак, мы активно встречаемся с окружающей средой. Мы выбираем кого-то или что-то полезное для нас, и в то же время нас тоже кто-то выбирает. Таким образом, это взаимодействие является комплексным, но оно только часть способа, которым мы участвуем в организации нашего опыта.

Эта важная часть представляет собой манипулирование кон­тактной границей. Оно может осуществляться разными спосо­бами. Например, может быть изменена локализация границы контакта, или граница исчезает (игнорируется), или изменяют­ся ее характеристики. Когда это происходит регулярно (стерео­типно), такие способы называют расстройствами или наруше­ниями (disturbances) контактной границы. Этот термин исполь­зуется для того, чтобы предположить, что свободное функцио­нирование прервано или изменено и как именно прервано и из­менено, а не для того, чтобы сказать, что данный человек болен. Каждое прерывание отражает организацию индивидуумом сво­его опыта (Kirchner, 2000).

Современный взгляд на теорию контакта является более сба­лансированным, чем классический. Творческое приспособление рассматривается и как способность к контакту, и как способность к его прерыванию. Прерывание не является ни плохим, ни хоро­шим, оно рассматривается по отношению к потребности в контек­сте каждой конкретной ситуации. Здоровая личность в состоянии

133

свободно двигаться в континууме от полного избегания контакта к полному контакту (в зависимости от ситуации). Эти позиции по­тенциально здоровы, и решение об их здоровье или патологии рас­сматривается самой личностью, пришедшей на терапию.

Любой механизм прерывания (избегания) контакта имеет и Полезный, здоровый аспект. Мы нуждаемся во временном слия­нии (конфлуэнции)* с другими людьми, и это дает нам чувство за­щищенности и тепла. Одной из творческих форм слияния являет­ся интуиция — мы решаем, как поступить, не выделяя из фона специфическую информацию, на основе которой мы решаем. Далее, Наш организм постоянно занят интроекцией в ее пассив­ной форме — мы воспринимаем из окружающего мира запахи, образы, звуки, слова и далеко не всегда заняты их переработкой. Они существуют как фон жизни. Ребенок воспринимает многие аспекты своей жизни по принципу «как оно есть». Кроме всего, интроецирование — это общепринятый способ обучения и вос­питания. Язык, походка, чувство юмора и многое другое интрое- цируется от родителей.

Проекция** также не всегда мешает контакту — знакомство часто является сближением двух проекций. С помощью нашего проективного механизма мы можем обладать даром предвидения, понимания другого человека, творческого самовыражения и точ­ного планирования. Ретрофлексия*** иногда нужна для сдержи­вания в ситуациях, опасных для нас или не контролируемых нами, а дефлексия**** позволяет отдохнуть и не напрягаться по каждо­му поводу.

Если прерывание контакта является добровольным, то, сле­довательно, и управляемым. «Я» не обязано удовлетворять свою потребность импульсивно и автоматически: в любой момент «Я» сохраняет способность к выбору (Д. Хломов, 2002). Например,

Кофлуэнция — исчезновение границы между индивидуумом и средой, происходящее с уменьшением интенсивности функционирования self (Гингеры, 1999).

Проекция — отчуждение от себя и приписывание другим объектам или людям чувств, мыслей, установок или качеств.

Ретрофлексия — обращение на себя мобилизованной энергии, первона­чально направленной во внешний мир, а также делание себе того, что бы хотелось получить от других людей.

Дефлексия — уклонение от контакта, распыление мобилизованной энер­гии, бегство из «здесь и теперь» с перенесением переживаний в зону умственных процессов, не связанную ни с внешней, ни с внутренней реальностью (Польсте- ры, 1997; Гингеры, 1999).

134

остаться за столом, когда звонит телефон или сохранить свой контакт с ужином, попросить близкого человека погладить себя или отложить это до более благоприятного момента.

Патологическими или дисфункциональными эти механизмы становятся тогда, когда регулярно вмешиваются в процесс форми­рования и удовлетворения потребностей, так что индивидуум ос­тается «хронически голодным». «Патологическое сопротивление ригидно, анархично, репродуктивно, создает блокировки и напря­женность, избегает контакта, контролирует индивида и является, скорее, менее или совсем неосознанным» {Ж-М. Робин, 1996).

Макьюн {приведено по Джойс и Силлс, 2001) дает представ­ление о механизмах прерывания контакта и их противополож­ностях. Эти противоположности — не здоровый контакт (он находится внутри континуума), а противоположное по механиз­му прерывание. ,

Ретрофлексия — импульсивность.

Дефлексия — рецепция,

Десензитизация — сензитивность.

Конфлуэнция — уход.

Эготизм — спонтанность.

Проекция — принадлежность (присвоение).

Интроекция — отвержение.

Рассматривая каждый из механизмов прерывания контакта, мы уделим внимание и его противоположности.

Конфлуэнция

Конфлуэнция (слияние) является опытом неразличения, не- контакта и невстречи. Но и это тоже опыт. Некоторые из на­ших важнейших видов опыта характеризуются отсутствием границ — это опыт принадлежности, единства, совместности, неотделимости.

В первой фазе цикла контакта поле недифференцировано, нет фигуры, стоящей напротив фона, нет границы и нет контакта. Когда контактной границы не существует, элементы являют­ся конфлуэнтными. У индивидуума появляются сложности с раз­личением между собой и средой (другими).

Любой здоровый инстинкт содержит осознавание и возбуж­дение. Сначала поле делится на «фигуру» и «фон», а затем мо­билизуется энергия, необходимая организму для удовлетворе­ния потребности. Для того чтобы предотвратить формирование гештальта и мобилизацию энергии, индивидууму нужно мани­

135

пулировать собственной ориентацией таким образом, чтобы поле не дифференцировалось. Если же, несмотря на все проти­водействие, «фигура» образуется, то для блокировки процесса необходимо подавить энергию, что обычно достигается сжати­ем грудной клетки и подавлением дыхания. Трудности дыхания на телесном уровне нередко переживаются как тревога.

Слияние патологично только тогда, когда оно постоянно и стереотипно используется как средство предотвращения кон­такта (Перлз, Хефферлин, Гудмен, 1993). Иной пример касается третьей фазы контакта — финального контакта. В конце есте­ственно завершившегося контакта, например, с едой всегда воз­никает слияние энергий — так, переработанная пища становит­ся частью организма и больше не осознается. Если еда некаче­ственная, организм пытается отправить ее обратно, в среду. Гра­ница исчезает, когда поглощение является полным. И тогда мы говорим, что граница растворяется (исчезает), но исчезает как функция этой фазы существования фигуры.

Процесс приобретения знаний функционально очень похож на процесс принятия и переваривания пищи. Новое возбуждает интерес, как что-то, что может быть опробовано и принято или отвергнуто. Оно проверяется по отношению к старому запасу знаний, его нужно рассмотреть, переработать, и тогда новое и старое знание ассимилируются друг с другом. При полной асси­миляции знающий и знания представляют целостность, и есть человек в действии. Если впоследствии ассимилированное зна­ние окажется устаревшим перед новыми обстоятельствами, то это снова породит проблему, и снова будет переработано, при­нято, модифицировано или отвергнуто.

При патологическом слиянии части, ранее изолированные друг от друга, совмещаются и удерживаются вместе. Так, любой человек имеет данные от рождения возможности дышать и пла­кать. Но он может удерживать себя от плача на основании ро­дительского запрещения «плакать нельзя». Такое удерживание, которое со временем становится привычным и неосознаваемым, достигается за счет произвольного сокращения диафрагмы и круговой мышцы глаз. При этом человек не может ни свободно дышать, ни свободно плакать, переживая потерю, — дыхание и плач оказываются в неразрывном слиянии. Его печаль становит­ся хронической, и нет возможности понять, какая же потеря вызывает эту печаль. Работа терапевта в данном случае направ­лена на то, чтобы энергия противоположных частей, находящих­

136

ся в слиянии, была разделена на плач и агрессию против плача (первоначально родительскую), чтобы этот конфликт был пере­жит в более благоприятных обстоятельствах. Разрешение кон­фликта включает обе стороны конфликта: печаль разрешается выплакиванием, а агрессия против плача «может быть направ­лена против антибиологических «авторитетов» (Перлз, Хеффер- лин, Гудмен, 1993).

Когда один человек и другой человек находятся в слиянии — нет различения элементов, отличающих их друг от друга, нет инаковости и нет контакта. Кофлуирующий индивидуум нужда­ется в постоянном принятий, одобрении со стороны других, он не выражает своих чувств т.к. боится возможного конфликта. Проблемы, связанные с конфлуэнцией, — это близость и дис­танция. Если мы создаем конфлуэнцию без осознавания того, что делаем, мы создаем ситуацию, в которой будем путать себя и других, не в состоянии отличить наши собственные мысли, позицию или чувства от чувств кого-либо еще. Мы будем думать, что мы в контакте с кем-то, а на самом деле контакта нет, так как нет границы. При патологическом слиянии индивидуум цеп­ляется за то, что уже не существует. Слияние — это некоторая иллюзия, базирующаяся на отказе от различий и непохожести. Даже в очень близких отношениях брака контакт поддержива­ется ощущениями и единства, и различия.

Супруги, которые живут в нездоровом слиянии, не вступают в личный контакт. Они не переносят различий, не прорабатыва­ют их «до достижения подлинного согласия или согласия на раз­ногласия» (Перлз, Хефферлин, Гудмен, 1993). Они верят в бла­готворность отсутствия конфликтов и полагают, что их супруг думает или чувствует точно так же, как и они. В браках, которые базируются на слиянии, обычно существует односторонний не­гласный контракт на определенное поведение. Второй супруг часто не подозревает о его существовании или «соглашается» с ним, а иногда сам факт такого договора обнаруживается после его нарушения. ,

В случае нарушения контракта одним из супругов возникает характерный тандем чувств — вины у того, кто нарушил, и обиды у того, по отношению к которому произошел инцидент. Цель вины и обиды — восстановление нарушенного невротического балан­са, основой которого является слияние. «Обиженный» супруг будет изо всех сил стремиться восстановить утраченное «равно­весие», утраченную иллюзию ценой новой иллюзии (например,

137

иллюзии о том, что нужно успокоиться и не вспоминать об изме­не супруга — то есть нового пункта того же самого контракта). Он будет негодовать, считать себя правым, жалеть себя, уговари­вать или запугивать партнера. Обида — это замаскированное тре­бование, чтобы другой человек считал себя виноватым. «Винова­тый» будет чувствовать, что его принуждают к определенному, не им выбранному поведению и ускользать (либо наказывать себя). Обе позиции взаимозависимы и переплетены, оба партне­ра боятся лишиться привычных отношений. То же самое касает­ся и других взаимодополняющих ролевых позиций.

ПРИМЕР ИЗ КНИГИ Ф. ПЕРЛЗА «СВИДЕТЕЛЬ ТЕРАПИИ»

(пер. М. Папуша)

Перлз предлагает супружеским парам определиться и сказать друг другу, кто и в чем вязнет в их супружеских отношениях.

Билл: Я чувствую, что иногда вязну в твоей неувереннос­ти, когда ты отравляешь мне все вокруг, переворачивая все вверх дном и создавая такие неудобства, что я начинаю на все натыкаться.

Фриц: А ты? Как тебя зовут?

Энн: Энн. Есть много мелочей, в которых я временами вяз­ну с тобой, но главное — это игра, в которую мы играем. Есть много мелочей, которые раздражают меня в тебе, когда мы это делаем, что-то как бы опрокидывается на меня... Я станов­люсь чем-то вроде сторожа твоей тюрьмы, человеком, кото­рый как бы тебя ограничивает.

Фриц: Это интересное замечание — «Я становлюсь сторо­жем твоей тюрьмы». Это сразу же заставляет заподозрить, что ему в его жизненном сценарии нужна тюрьма. Так что ты вы­бираешь кого-то, кто обеспечит тебе тюрьму. Жизненные сце: нарии человека — поистине удивительная вещь. Люди пишут драмы или комедии, но трудно поверить, что человек может использовать все эти вещи для самого себя. Что тебе снится?

Энн: Я вижу много снов, и многие из них помню. Два из них повторяются.

Фриц: А ты, Билл?

Билл: Мне сны снятся реже. Есть один, который повторя­ется. Это сон о свободе.

Фриц: Хорошо. Замечательно. Тюрьма — свобода... (Смех.)

138

Чаще всего в браке, основанном на конфлуэнции, возника­ют две тенденции — либо отношения супругов становятся враж­дебными и они отдаляются друг от друга, либо один из супругов отказывается от своих различий и «примиряется» с требовани­ями другого. Именно на таких отношениях «вины-обиды» осно­вывается невротическое зависимое поведение, даже в том слу­чае, когда брак уже не питателен для обоих партнеров. Здоро­вый брак основан на надежном принятии другого партнера, но это принятие является гибким, разногласия обсуждаются и каж­дый из супругов ответственен за собственное поведение.

В слиянии со своими детьми находятся и родители, которые рассматривают детей как продолжение себя. Их дети должны любить то, что любят они, продолжать их дело, жить по их пра­вилам во всех мелочах — различия не распознаются и не уважа­ются. Если дети отказываются поддерживать слияние (что очень трудно), то родители отвергают их или отказывают им во внима­нии. Достаточно часто непослушного ребенка такие родители приводят «на исправление» к психотерапевту.

Иногда человек находится в подобном же одностороннем соглашении с обществом, требуя от него заботы о себе в обмен на обычное законопослушное поведение. Если общество не спе­шит позаботиться о нем, он остается хронически недовольным правительством, учреждениями и представителями власти. За­бота о себе самом не входит в его набор привычных действий, требующих распознавания своих желаний и принятия мер по этому поводу. Поэтому он остается и проживает свою жизнь удрученным, подозрительным и возмущенным окружающими.

Слияние — это неосознаваемое отождествление с чем-то или кем-то. На здоровом осознанном слиянии зиждется человечес­кая общность, удовольствие от принадлежности к той или иной группе. Такую принадлежность поддерживают ритуалы, В этом случае «мы» расширяет «я» и это является полезным для орга­низма. Но здоровый организм различает полезное «мы» и «мы», которое должно быть отвергнуто как противоречащее собствен­ным потребностям роста и развития.¹ Неосознаваемое конфлу- энтое «мы все» и «каждый из нас» сопровождает речь человека с конфлуэнтными тенденциями.

Фаза конфлуэнции является достаточно распространенной фазой, предшествующей выделению проблемы клиента на те­рапевтической сессии. Иногда клиент сам выделяет свою потреб­ность, и эта работа к началу сессии уже сделана. Если же нет,

139

терапевт фокусирует его внимание на выделении терапевтичес­кого запроса, а также ориентируется, какая «фигура» потреб­ности клиента возникает при фокусировании. При этом тера­певт побуждает клиента отвечать на вопросы о чувствах и же­ланиях, принадлежащих ему самому. Обращаясь к своим потреб­ностям, клиент может понять, чего же он хочет на самом деле, и найти способы достижения этого. Он получает ключ от двери в собственную жизнь, принадлежащую только ему.

Для того чтобы потребность была удовлетворена (при ясной «фигуре»), организму необходим определенный уровень энер­гии, необходимой для ориентировки и манипуляции. Эта энер­гия переживается телесно как возбуждение, волнение, глубокое дыхание. Возбуждение связано с переживанием чувств и ощу­щений с соответствующей им направленностью вовне, к другим людям или объектам. Постоянный запрет на чувствование пре­рывает или блокирует возбуждение, а его подавление достига­ется напряжением мышц и поверхностным дыханием. Останов­ка дыхания прерывает чувствование и контакт, поэтому одной из задач гештальт-терапевта является отслеживание дыхания клиента — в какие моменты клиент перестает дышать, с какой ситуацией и отношениями в терапии они связаны и как эти от­ношения в терапии связаны с проблемной ситуацией клиента.

Как и другие механизмы прерывания контакта, слияние мо­жет касаться двух ситуаций: терапевтической («здесь и сейчас») и проблемной («там и тогда»). О сложностях в фокусировании клиента и формировании терапевтического запроса («фигуры») мы уже говорили. Вторая ситуация касается непосредственно терапевтических отношений.

В начале терапевтической сессии необходимо некоторое вре­менное слияние терапевта с клиентом, так как

оно дает возможность понять характер возникающих отношений,

• обеспечивает безопасность для клиента и

• закладывает основу доверия, необходимую для действен­ного характера терапевтических интервенций.

Но терапевтические интервенции становятся непродуктивны­ми, если терапевт не осознает предписанной ему роли и его чув­ства и действия остаются дополнительными по отношению к ма­нипуляциям клиента, который активно формирует среду стерео­типным для себя путем. В этом случае либо не выделен терапев­тический запрос, либо не распознана фигура отношений терапев­

140

та и клиента. По «неявному заданию» клиента, терапевт стано­вится виноватым утешителем (утешителем — дополнительное действие по отношению к манипулятивному запросу, а винова­тым, потому что сессия дальше не двигается), бессильным совет­чиком (советчиком — дополнительное действие, бессильным по­тому, что ни один совет не принимается), раздраженным, но пас­сивным слушателем (клиент не дает возможности вставить ни слова, а терапевт уже запутался в его высказываниях) и т. п.

Для того чтобы пройти через слияние, терапевт должен фруст- рировать манипулятивное поведение и побудить клиента выде­лить запрос (уже делающий клиента в какой-то степени ответ­ственным за решение проблемы). Такое фрустрирующее профес­сиональное поведение часто является сложным для начинающих терапевтов, так как часто связано с непроработанными профес­сиональными интроектами («клиент плачет и его нельзя трогать, чтобы не повредить ему», «хороший терапевт должен обязатель­но помочь клиенту за любое выделенное ему время», «клиента нужно выслушать и нельзя перебивать» и т. д.).

Любое прекращение привычного слияния (в том числе и как фрустрация терапевта) приводит к усилению тревоги у индиви­дуума. Тревога определяется как прерванное возбуждение, бло­кированная энергия, которая могла бы быть направлена на что- то новое в среде — «переживание трудности дыхания во время заблокированного возбуждения» (Перлз, Хефферлин, Гудмен, 1993). Но именно этот момент перспективен для дальнейшей ра­боты как момент фокусировки и осознавания своих чувств, дей­ствий и желаний.

В тот момент, когда фигура потребности становится ясной, ее дальнейшее развитие может быть прервано на базе интрое- цированных представлений клиента (см. ниже) о возможном и должном.

Полярностью к конфлуэнции является уход (изоляция). Кли­енты, контактным стилем которых является уход, не часто об­ращаются к терапевту. Однако иногда они сравнивают качество своей жизни с жизнью других людей и понимают, что что-то упус­кают в своей жизни. Они часто ощущают себя чужаками, «при­шельцами», говорят о наличии невидимой стены между ними и другими людьми.

С такими клиентами терапевту достаточно сложно. Большая часть времени терапии затрачивается на формирование рабо­чего альянса. Клиенты часто «уходят» в сессии, замолкают, не

141

отвечают на вопросы. Лучшая позиция — не преследовать их, заботиться, ожидать их активности в молчании, напоминая о своем присутствии для них, спрашивая, в чем именно они нуж­даются, для того чтобы снова вступить в контакт с терапевтом. Важно, чтобы они «присваивали» свой уход, говоря, для чего он им необходим (Joyce, Sills, 2001).

Интроекция

«Наш рост обеспечивается способностью различения, кото­рая сама является функцией границы между «я» и другим. Мы что-то берем из среды и что-то ей возвращаем. Мы принимаем или отвергаем то, что среда может нам предложить. Но мы мо­жем расти, только если в процессе принятия в себя мы полнос­тью перевариваем и тщательно ассимилируем то, что получи­ли» (Ф. Перлз, 1996).

Когда мы говорим о контакте, используя любимую Ф. Перл­зом метафору пищеварения, то говорим о том, что должны сна­чала распознать чувство голода, сориентироваться и найти в среде пищу, взять ее, откусить, проглотить и переварить. Инт­роекция избегает пищеварения. То, что мы приняли, не проже­вав, становится не нашей частью, а чужеродным телом, остаю­щимся частью среды. «Не показывай пальцем», «Ничего не про­си», «Отказывайся, когда предлагают поесть в гостях» — все это примеры интроецированных родительских посланий. Причем поведение, противоречащее интроекту, вызывает сильный внут­ренний дискомфорт.

Воспитание привычек, моральных правил, отношений, убеж­дений и ценностей имеет существенное функциональное сход­ство с процессом пищеварения. Все это первоначально прихо­дит к нам из внешнего мира и затем перерабатывается. Таким образом, для интроекции характерна привычка к некритично­му восприятию чьих-то убеждений и стандартов без ассимиля­ции их личностью. Интроективный индивидуум пассивно инкор­порирует все, что предоставляет среда, не уделяя внимания тому, что он хочет сам.

Если рассматривать этот процесс с точки зрения развития индивидуума, то грудной ребенок в первые месяцы жизни до­верчиво интроецирует все, что ему дают (проглатывает грудное молоко, пытается проглотить привлекающие внимание игруш­ки). Его потребность доверять среде в этом возрасте особенно сильна. Если предоставляемая средой пища (общение, контак­

142

ты, информация) питательна и усваивается соответственно воз­расту, то ребенок развивается и чувствует себя вполне счастли­вым. Когда у него появляются зубы, он приобретает способность сначала кусать, а потом жевать предлагаемую пищу (информа­цию, характер отношений, убеждения других), подготавливая ее к ассимиляции организмом. При этом он должен научиться от­личать вкусное и невкусное, питательное или вызывающее фи­зиологическую тошноту. В кусании и жевании ребенок обрета­ет первичную способность к агрессии, соответствующую ста­дии его развития. Взрослея, он должен научиться организовы­вать свой опыт таким образом, чтобы тот стал приемлемым для него самого. Однако эта способность, предоставленная ему от рождения, не всегда получает свое развитие.

Стопроцентно эффективное обучение и воспитание с помо­щью интроекции требует несуществующей в реальности среды, среды, где все должно бы было соответствовать потребностям индивидуума. Такой среды нет, и человек должен не только вы­бирать, чего же он хочет, но и сопротивляться тому, чего он не хочет. Навык различения, что для данного человека благотвор­но, а что нет, формируется постепенно, и большую роль в его развитии играют родители, постепенно отпускающие от себя своего ребенка для получения собственного опыта.

Однако достаточно часто родители навязывают ребенку оп­ределенную пищу (собственные ценности и убеждения, требо­вания к нему и окружающим и т. п.), ожидая, чтобы он принимал ее, не оспаривая. Более того, с помощью родителей могут инт- роецироваться противоположные вещи, и тогда индивидуум чув­ствует себя «разрываемым на части». Интроецированные цен­ности и требования авторитетных личностей остаются вместе с их «хозяином», пока мир (среда) вокруг не начинает меняться. Не привыкнув оспаривать и пересматривать принципы и прави­ла своей жизни, взрослый индивидуум начинает расходовать свою энергию так, чтобы поддержать интроекты в целости и сохранности. Этот индивидуум пытаемся жить в системе своих собственных правил (и правоты!) даже тогда, когда ситуация коренным образом изменилась или существует в измененном виде уже очень долго. Человек может долго жить по таким пра­вилам, но платит за отсутствие собственного выбора потерей удовольствия от жизни, отсутствием радости, депрессией.

Итак, мы частенько проглатываем что-то без переваривания, и это «что-то» остается в своей прежней форме, но в новом кон­

143

тексте. То, что проглочено без переработки, остается тяжестью в желудке и бесполезным грузом (мы говорим «меня тошнит от...»). Если мы пытаемся быть такими хорошими, какими бы нас хотели видеть наши родители, мы действуем без осознавания собственного выбора, на основе того, что было интроецирова- но, но не соответствует современному контексту. Привычка к интроекции, поощряемая родителями («ешь, что дают», «я луч­ше знаю, что тебе нужно делать» и т. п.) приводит к подавлению чувства отвращения, потере навыка опробования и отвержения неподходящей пищи, действий или отношений. То, что индиви­дуум интроецировал без переработки, представляет собой «надо» и «ты должен», которые не были проверены на опыте, испытаны и присвоены. «Я», скомпонованное из интроектов, не функционирует спонтанно, «оно состоит из понятий о себе — обязанностей, норм, «представлений о человеческой природе», навязанных извне». Ф. Перлз называл такое «Я» мусорной кор­зиной, наполненной чуждой и ненужной нам информацией. Тог­да как здоровое «Я» характеризуется подвижными границами между тем, что отвергается и что принимается.

Точно так же происходит и с усвоением знаний. Гибко и эф­фективно можно пользоваться только той теорией, которая оп­робована в практике, «переварена» и ассимилирована. То, что ассимилируется, не берется как целое, а сначала разрушается, трансформируется, а потом принимается и используется по мере необходимости, как реализация потребностей роста и раз­вития. Знания, которые просто запомнены целиком, без пони­мания, — это интроекты.

Таким образом, интроекция — это невротический механизм, посредством которого индивидуум принимает нормы, способы поведения или установки, которые на самом деле не являются его собственными. При интроецировании то, что принадлежит среде (обществу, семье), мы помещаем в себя и контактная гра­ница с обществом находится внутри нашего организма.

Интроекция у взрослого человека означает, что он не спосо­бен задавать вопросы, выражать сомнения, «жевать и пробовать на вкус» то, что ему предлагает жизнь (Зинкер, 2000). Следова­тельно, интроецируя, мы избегаем кусания (за нас уже откуси­ли!), пережевывания (уже прожевали!), агрессивного перевари­вания, которое является разрушением; соответственно, не про­исходит и ассимиляции, создания чего-то нового. Социализиро- ванность в обычном смысле этого слова представляет собой

144

соответствие поведения человека интроецированным нормам и правилам, довольно часто чуждым его здоровым потребностям и интересам. Но наше поведение при этом становится бесцвет­ным, неаутентичным, ему не хватает остроты и определенности, которые происходят из нашей способности направлять себя, пробовать, присваивать или отвергать.

Для интроекции характерно определенное сочетание эмоций и поведения: нетерпение и жадность, отвращение и борьба с ним посредством потери вкуса и аппетита, зависимость от того, что не является в настоящий момент питательным, а является даже отравляющим. Выросший ребенок, снабженный уже возможно­стями позаботиться о себе, продолжает настаивать на том, что­бы пища давалась ему в обработанном виде и немедленно. Или он в полном смысле слова начнет питаться «полезными продук­тами» по расписанию, не имея понятия об аппетите и вкусе. Множество так называемых полезных диет представляют собой чьи-то собственные интроекты, тщательно приготовленные для кормления жаждущих.

Одной из причин невротического отказа от агрессии являют­ся интроецированные в совести положения о недопустимости подобного поведения. Дентальная агрессия, по Перлзу, заклю­чается в отвержении того, что организму вредно, и присвоении того, что организму полезно. В работе с.интроецирующими кли­ентами очень важна реабилитация чувства отвращения, тошно­ты и даже рвоты. Мы говорим, что «нас тошнит от...», «от этого дурно попахивало...» или «это выглядело тошнотворно...» — так, будто мы проглотили что-то для нас вредное и теперь собираем­ся вернуть это среде. Но человек проглатывает что-то вредное, если ощущения его вкуса притуплены (выработалась привычка к наименьшему контакту с пищей) и он не принюхивается, то есть не ориентируется. Отвращение — это маркер неперевари- ваемости, неприемлемости для организма.

В какой-то степени все интроекты являются «незаконченны­ми делами», которые должны быть проработаны и ассимилиро­ваны. Каждый интроект — это конфликт в прошлом, конфликт, в котором человек сдался, прежде чем он был разрешен. Соб­ственный импульс замещен желанием принуждающего автори­тета. «Я» отождествляет себя с завоевателем, и в обществе это называется самоконтролем.

Важный момент интроекции — фиксация. В пищевой мета­форе она означает стремление проглатывать только знакомую

10 — 4375

145

пищу, что отражается такими паттернами поведения, как при- вязанность к привычкам, воспоминаниям об обидах, привязан­ность к отжившим отношениям. Клиент не начинает ничего но­вого и не завершает незавершенного, не идет на риск, он боится навредить и, проецируя, боится, что повредят ему.

Работа с интроектом состоит в обнаружении того, что не яв­ляется собственным, осознанным принятием этого как полез­ного или отвержением как отвращающего. Например, родитель­ское требование совершенства от ребенка, если оно принима­ется выросшим ребенком без критики, вступает в противоре­чие с его физическими возможностями и в прямом смысле от­ражается дискомфортом в желудке («ложится тяжестью и т. п.»),

К.: Я рассчитываю, что у меня получится все, что я делаю, но я почему-то не начинаю. Наверно, я боюсь, что у меня ни­чего не получится или получится плохо. (Разговор идет о том, что клиент почему-то слишком долго не начинает необходи­мые дела — писать дипломную работу, которая потом ста­нет основой его диссертации в аспирантуре, переехать на другую квартиру и жить самостоятельно, без родителей и т. п. Он ничего и не пробует сделать, так как «потом нет хода назад». По его словам, все должно бьипь сделано, проду­мано сразу и так, чтобы затем не переделывать. Удоволь­ствие от процесса вообще клиентом не рассматривается, большую часть времени у него «кислое» выражение лица. Глав­ное для него слово — слово «надо».)

Т.: То есть ты не пробуешь, чтобы потом не переделывать... Должно получаться все и сразу. Для меня это так, что, случай­но надкусив гнилое яблоко, ты обязан доесть его до конца, пусть тебе и не нравится его вкус. Удивительно ли, что ты не начинаешь...

К.: Да. (Грустно улыбается.)

Т.: Скажи: «У меня должно получаться все, что я делаю». (Пред­полагает, что интроецированы родительские требования.)

К.: (Повторяет.)

Т.: Как ты себя чувствуешь?

К.: Застывание в теле, как будто надето что-то тесное и не­приятные ощущения — холод и дискомфорт в желудке.

Т.: А как у тебя с желудком вообще?

К.: На протяжении последнего года плохо... часто тошнит или неприятная тяжесть.

146

Т.: Попробуй сказать: «У меня должно получиться 80% того, что я делаю».

К.: (Повторяет, прислушивается к себе.) Я более расслаб­лен, но в желудке есть еще ощущение дискомфорта.

Т.: А если еще меньший процент, рискнешь?

К.: У меня должно получиться 60% того, что я делаю. (При­слушивается.) В желудке тепло и я расслаблен. Но 60% — это как у всех... обыкновенно... Как бы мне сторговаться с ним хотя бы процентов на 80... (Смеется.)

Т.: Давай попробуем. (Ставит стул.) Вот здесь желудок, торгуйся!

Далее начинается работа со спроецированным образом боль­ного органа, во время которой желудок агрессивно ругает и об­виняет хозяина в эксплуатации и изнашивании, требует заботы о себе. Некоторое время клиент в смятении, пытается уговорить желудок на больший процент, побороться с ним, а затем прими­ряется с его требованиями. Некоторое время клиент размыш­ляет о той цене, которую он платит за предлагаемую и непосиль­ную необыкновенность...

К.: Если я буду там (имеется в виду идеальный образ себя), то явно без желудка... Нет, уж лучше я буду здесь (в смысле обыкновенным), но с желудком. (Смотрит на терапевта.)

Т.: Как ты себя сейчас чувствуешь?

К.: Хорошо, расслабленно, спокойно. Спасибо, мне кажет-

• ся, на сегодня достаточно.

Клиент осознает интроект, но не просто осознает, а сопос­тавляет его со своим физическим состоянием, и переработка интроекта в данном случае основана на опыте организма, опы­те чувствования себя самого и осуществления выбора на осно­ве чувствования. После этого дальнейшая терапевтическая ра­бота идет в сторону контакта с проекцией больного органа. Если бы клиент по ходу сессии вспомнил о’ том человеке, который требует от него совершенного поведения (а такой человек есть, и это отец), то это могла бы быть работа с незавершенной ситу­ацией (внутренним объектом, отношениями с отцом или «анти- биологическим авторитетом»).

В работе с интроектами терапевт идентифицирует некоторое неосознанное убеждение и предъявляет его клиенту. Он может

147

спросить «Как Вы пришли к такому убеждению? » или повторить его со знаком вопроса, приглашая клиента его «пережевать» (То есть «Вы никогда ничего не делаете правильно? »}. Клиенту мож­но предложить преувеличить интроект, несколько раз прогово­рить его вслух, осознавая свои чувства и мысли по этому пово­ду. Можно также предложить ему разыграть интроект и встре­титься с личностью и ситуацией, которая его «подарила». Разыг­рывание конфликтных интроектов — это спор между родите­лями, касающийся клиента. Разыграв спор, он может посмот­реть на него из текущей ситуации, обладая всеми атрибутами актуальной взрослости (большинство интроектов родом из дет­ства). Все эти интервенции могут помочь клиенту поспорить с его авторами, отвергнуть или только частично принять интро­ект (для особых ситуаций), создать новое решение.

Терапевту важно быть внимательным к своим собственным убеждениям (личным и профессиональным). Некоторые из них могут существенно ограничивать терапевтический процесс («Клиента нельзя перебивать» или «Терапевт должен понимать все, что происходит на сессии»). Кроме того, необходимо рас­познавать собственные послания, которые клиенты склонны интроецировать, и обсуждать их с ними.

Противоположным интроекции поведенческим стилем явля­ется отвержение (Joyce, Sills, 2001). Паттерны отвержения про- являются в том, что клиенты игнорируют или не соглашаются на предложения терапевта, не отвечают на вопросы, отвергают все позитивное, что им предлагают другие люди — поддержку, любовь, внимание и т. п. Особенно явно это проявляется там, где терапевт (и другие) находится близко к болезненному мате­риалу. Чаще всего этот стиль поведения отражает борьбу за идентификацию — «Что есть Я?» и «Что есть не-Я». Клиенты неплохо понимают то, с чем они не согласны и что не любят, но испытывают трудности с идентификацией того, с чем соглаша­ются, что любят и что хотят. Это и есть основное направление терапевтической работы.

Нередко позиция отвержения представляет собой отражение глубокого страха критики и контроля. Терапевт замечает, что клиент не отвечает на многие вопросы (не имеется в виду созна­тельный отказ, связанный с ценностями клиента). Для того что­бы сбалансировать тревогу и интерес, терапевт может увеличить физическую дистанцию, попросить клиента говорить о том, что его интересует, избегает давления на клиента с помощью воп­

148

росов, используя игровые формы работы. Установление рабо­чего альянса поможет клиенту быть более открытым к возмож­ностям терапии.

Проекция

При проекции мы не растворяем границу, а перемещаем ее. Проецируя, мы видим свои собственные желания или чувства в других людях или предметах. Если мы это не осознаем, то находимся сразу по обе стороны границы, которую создали. Мы делаем среду элементом себя, а затем встречаемся с этим «самим собой» в другом человеке или объекте. Если мы были сердиты на друга и не распознали эти чувства, то можем «пе­репрыгнуть» в друга и, глядя на него, верить, что он сердит на нас. При этом мы встречаемся не с ним самим, а с частью себя и контактная граница оказывается в другом человеке. Другие важные вещи в нем мы можем продолжать видеть, манипуля­ция касается только контакта с нашим собственным гневом. Это дает нам возможность снимать с себя ответственность за собственное поведение, чувства, мысли и импульсы, отрицая их в себе. '

Описывают три формы проекции (Ж.-М. Робин, 1996), соот­ветственно тем функциям, которые она выполняет:

« зеркальная проекция — индивидуум находит в другом или в образе другого характерные черты, которые он рассматри­вает как свои или хочет иметь;

• проекция катарсиса — индивидуум приписывает другому или образу другого те черты, от которых он отказывается, не признавая их как собственные;

• дополнительная проекция — индивидуум приписывает другому или образу другого те черты, которые оправдывают его собственные.

Этот механизм, так же как и интроекция, прерывает возни­кающее возбуждение, необходимое для того, чтобы удовлетво­рить свою потребность в среде. Патологичность этого механиз­ма также заключается лишь в потере осознавания и стереотип­ном повторении. При этом

• мы осознаем природу возникшего импульса;

• прерываем агрессивное движение, направленное в среду;

• исключаем его из своей собственности;

149

• приписываем его людям, находящимся в нашем окруже­нии, и этот импульс кажется нам направленным на нас извне. Решение проблемы теперь зависит от отношения другого че­ловека — ответственность передана другому, а мы преврати­лись в пассивный ожидающий объект.

Патологической проекцией является, например, бред ревно­сти. Проекция патологических фантазий и собственного жела­ния неверности выражается в некритичном приписывании не­верности другому супругу. Примерно так же выглядит и пара­нойя. Сверхценные идеи особого отношения или отвержения и даже бред преследования может быть рассмотрен с точки зре­ния патологической проекции. В психиатрии существует даже термин «преследуемый преследователь», обозначающий такое специфическое поведение психотического пациента.

Еще одним классом проекций являются предрассудки. Нации или группе людей приписываются черты, которые принадлежат носителю предрассудка, черты, которые он отказывается при­знать своими. С этой же точки зрения можно анализировать га­зетные публикации, особенно катастрофического характера (за­пугивание), при отсутствии реальной катастрофы. Страх, конеч­но же, принадлежит автору статьи, но он это не осознает, прида­ет его ситуации и обосновывает это логически, привлекая опре­деленные доказательства и тенденциозно подбирая факты.

В любом из этих случаев проекция — это «зазор» между тем, что человек думает о себе и каким он реально является. И, кро­ме того, при проекции (особенно патологической) возникают сложности в различении внутреннего и внешнего мира. В осно­ве проекции лежит интроекция — индивидуум не может принять свои качества и поступки, потому что не должен быть «таким», чувствовать «так» и поступать «так». В этом смысле проекция является следствием того, чего не допускают наши интроекты. При проекции человек как бы «разбрасывает по среде» свою идентичность, и ее восстановление — основная задача терапев­тического процесса.

Возьмем характерный невротический страх отвержения, От­вергая других, проецирующий индивидуум считает, что это дру­гие отвергают его. «Незамечаемая человеком потребность от­вергнуть приводит к тому, что он обнаруживает в собственном поведении что-то такое, что, по его мнению, объясняет, но не оправдывает отвержение другим. Если бы другой действовал

150

так, как проецирующий предполагает, и действительно отвер­гал бы его, цель была бы достигнута — то есть это вело бы к их разделению, а это и есть то, что проецирующий хочет, не со­знавая этого» (Перлз, Хефферлин, Гудмен, 1993). Присвоение отвержения помогает понять, что не устраивает в других лю­дях, осознать свои желания, пересмотреть свои правила, пред­писанные им.

Надо отметить, что когда один человек проецирует что-то на второго, эта проекция попадает не на белый экран, а на что-то, что в определенной степени присутствует в другом человеке. Но такое угадывание (иногда достаточно точное) не отменяет про­ецирования своих чувств или черт личности первым. Для рабо­ты проекции также существуют совесть и мораль, на которые списываются собственные требования или принципы. «Мораль не одобрит» всегда подразумевает «я не одобряю».

Требования, спроецированные в «чистую» совесть, иногда очень агрессивно преследуют ее носителя или нарушителя норм. Индивидуум отчуждает от себя агрессию и жесткие требования и приписывает их некой совести. В этом случае гнев, направлен­ный на фрустрирующий объект, не дающий делать что-то соци­ально неодобряемое (из-за идентификации с социальной нор­мой), отражается от совести («я-то не могу, совесть не позволя­ет») и направляется на «нарушителя», которому «совесть позво­ляет». Сила совести — это сила гнева, направляемого на опре­деленную ситуацию или другого человека.

Ф. Перлз рассматривал как проекцию и сновидения, считая сновидца создателем сна, помещающим туда то, что он не хочет принять в себе. И тогда спроецированная агрессия во сне пре­вращается в кошмар и погоню за сновидцем, а спроецирован­ный страх — в сновидение о себе, убийце или монстре. Так же, как и сны, проекцией нынешней ситуации могут быть и воспо­минания. Например, в ситуации, когда начинающий терапевт пытается давить на клиента, вынуждая его к действию, клиент неожиданно вспоминает и рассказывает терапевту, как он бо­лел в детстве, и главное ощутцение этой болезни — тяжесть в груди и невозможность дышать.

Проецирующий приписывает нежелательные импульсы дру­гим, но не избавляется от них совсем. Проекция словно бы при­вязана к человеку. Так как отвергаемая часть находится в нем самом. Единственная возможность для разрядки нежелательных чувств — это их принятие и выражение, способствующее сня­

151

тию напряжения и продвижению в сторону удовлетворения по­требности.

Распознавание проекции терапевтом базируется на следую­щих признаках:

Клиент приписывает ответственность за события, проис­ходящие с ним, другим лицам и обстоятельствам. «Другие люди много работают, для того чтобы развиваться, больше зарабатывать, а я нет», — говорит клиентка, недовольная сво­ими достижениями в профессии и отвергающая свою успеш­ность в ней как недостаточную.

• Он говорит о себе в пассивном залоге. С ним что-то случа­ется, мысль приходит ему в голову, его отвергают и т. п. В его речи много возвратных глаголов, слов «это» («это не дает мне возможности работать»), безличных форм.

• Клиент говорит о терапевте: «Вы скучаете...», «Наверное, Вы на меня сердитесь», «что Вы на меня так смотрите?» (те­рапевт смотрит как обычно), «Не бросайте меня» (терапевт и не собирался). Терапевт может осознавать эти чувства или нет, но в любом случае это проекция клиента на терапевта.

• По большому счету любая проекция искажает восприя­тия реальности, и это ее главный признак. Чтобы клиент об­рел нормальную перспективу и адекватное восприятие ситу­ации, он должен присвоить проекцию.

Работа с проекцией может идти по типу отождествления с проекцией. Ф. Перлз был убежден, что патологичными являют­ся частичные проекции и их необходимо превратить в тоталь­ные для реассимиляции. Поэтому клиента просят побыть тем персонажем, на который он проецирует некие качества, «сте­ной между терапевтом и клиентом» или персонажем из сна. Это дает возможность клиенту присвоить энергию сопротивления и некоторые качества, ранее проецируемые вовне.

Приведем фрагмент работы Ф. Перлза с проекциями Мэй (Гештальт-терапия дословно, 1998, пер. А. Бондаренко).

Сначала Перлз предложил Мэй сыграть стену, которая по­явилась в их разговоре. Мэй отказывается. Перлз говорит ей о том, что при таком поведении он чувствует себя беспомощным и бессильным, и предлагает ей сыграть бессильного и беспомощ­ного себя. Мэй играет и возвращается к «стене». Далее начина­ется работа с проекцией отвержения.

152

М.: Здесь стоит стена, а за этой стеной — я.

Ф.; Скажи это стене. Или позволь стене сказать тебе: «Я здесь, чтобы защитить тебя».

М.: Ты... ты передо мной, стена, и за тобой я в безопасно­сти.

А стена повторяет: «Да, и ты никогда не можешь пройти через меня. Если ты это сделаешь, ты станешь уязвима, и люди смогут войти». А эта стена удерживает их снаружи.

Ф.; Я удерживаю людей снаружи.

М.: Я удерживаю людей снаружи с помощью этой стены. Я удерживаю людей снаружи.

Ф.: Теперь просто скажи мне что-нибудь. Ты боишься, что можешь стать уязвимой. Можешь сыграть уязвимую лич­ность?

М.: Я не знаю.

Ф.; Ты не знаешь. Какой вред может быть тебе нанесен? М.: Если я стану уязвима, люди будут причинять мне боль. Ф.: Как?

М.: Доверят мне свои тайны, и я... О... отвергнут меня, ког­да я люблю их.

Ф.; Как? Как они отвергают тебя?

М.: Делая те же вещи, которые я стала бы делать, отвернут­ся от меня.

Ф.: Как?

М.: Скажут: «Уходи. Не надоедай мне».

Ф.: Скажи это мухам. Скажи это им.

М.: (громче) Уходите и не надоедайте мне.

Ф,: Скажи это мне.

М.: Уходи и не надоедай мне.

Ф.: Скажи это своему ребенку.

М.: (тише) Уходи и не надоедай мне.

Ф.: И что теперь?

М.: Они уходят.

Ф.: А потом?

М.: Потом я одна. *

Ф.: И ты в безопасности?

М.: И я в безопасности... Да, она здесь.

Ф.; Да? Стена все еще здесь?

М.; Да.

Ф.; Теперь стена стала ближе, не так ли?

М.: Временами она становится совсем близкой.

153

Ф.: Теперь сделай то же самое с близкой стеной.

М.: (вздыхает) Ты подошла так близко, что я... иногда не могу дышать и начинаю бояться. И еще, и еще — я не могу пройти через тебя... Я могу удариться и пораниться.

Ф.: О'кей. Теперь подойди и раздави меня... Действитель­но подло. Раздави меня.

М.: Нет, я не хочу давить тебя. Только себя.

Ф.: Я хочу, чтобы ты раздавила меня... Хочешь, чтобы я раздавил тебя?

М.; Нет.

Ф.: О'кей. Тебе придется довольствоваться собой. Продол­жай. Как ты давишь себя?

М.: Я не... Я удерживаю здесь стену и не позволяю себе пройти через нее.

Ф.: Как ты давишь себя?... Как ты давишь себя?...

М.: Я закрываюсь и не говорю.

Ф.; Ты вовсе не давишь себя. Ты играешь в игру.

М.: Да.

Ф.: Да. Что ты сейчас чувствуешь? Я заметил, что ты пере­стала мучить меня своей игрой.

М.: (оживленно) Ну. Прямо сейчас? Я не знаю, я просто чувствую себя какой-то глупой...

Ф.: Посмотри на аудиторию. (Мэй смеется.) Посмотри на них.

М.: Они все здесь.

Ф.; Скажи им это.

М.: (возбужденно, почти плачаУ Вы все здесь, и я вижу ваши глаза и ваши лица, смотрящие на меня. И у вас у всех пре­красные лица...

Ф.: Ты можешь спуститься и дотронуться до кого-нибудь, кого ты видишь?

М.: Я могу коснуться вас всех. (Мэй идет, касается и креп­ко обнимает людей, и начинает плакать.)

Ф.: Вот, ты видишь, что произошло на личной сцене, на сцене воображения, каким сильным может быть воображае­мый самогипноз? Здесь нет никаких стен.

М.: (смеется) Вы правы.

Ф.: О'кей. Спасибо.

Вы видите, Мэй достигла некоторой интеграции, иденти­фицировавшись со своей стеной.

154

Противоположностью проекции является принадлежность — Принятие ответственности за все аспекты жизни на себя. Такие клиенты склонны к самоупрекам и чувству вины. Клиентов важ­но побудить распознавать, за что они реально ответственны, а за что нет. Для этого производится некоторая сортировка того, что принадлежит клиенту и на что он может и хочет повлиять, и того, что принадлежит другим людям и относится к сфере их ответственности. Клиентов можно попросить ответить на воп­рос: «Каким образом они узнают, что некоторые вещи относят­ся к их ответственности?». Здесь могут обнаружиться интроек- ты, «подаренные» им другими людьми. Это особенно важно для клиентов, пострадавших от сексуального насилия или внезап­ных несчастных случаев.

Ретрофлексия

Обычно она возникает тогда, когда индивидуум знает, како­ва его потребность и кто ее адресат, но при этом действие, на­правленное в среду, заменяет действием, направленным на себя. Ретрофлексия содержит два типа процесса:

• субъект делает самому себе то, что он хотел бы сделать

другим;

• субъект делает себе самому то, что он хотел бы, чтобы сде­лали ему другие. .

Таким образом, ретрофлексия поведения — это направление на себя того, что первоначально человек делал, пытался или хо­тел делать другим людям или с ними. Его энергия перестает на­правляться наружу, где должно проводиться манипулирование, удовлетворяющее потребности организма. Вместо этого чело­век подставляет себя на место среды в качестве объекта дей­ствия, не ожидая ничего от других. И тогда его личность разде­ляется на две — действующего и испытывающего воздействие. Ретрофлексия прерывает контакт, заставляя субъекта действо­вать, отрицая реально существующего другого. Контактная граница находится внутри индивида, деля его надвое. Частным случаем ретрофлексии является аутоафессия. Ирвин и Мири­ам Польстеры (1997) считают проявлением такого расщепления чувство стыда, которое возникает, когда, расщепляясь, человек смотрит на себя со стороны и видит нелепость или абсурдность своего поведения.

Почему так происходит? В какой-то момент растущий чело­век, обратившийся к среде за удовлетворением потребности,

155

встретил непреодолимое на тот момент препятствие — среда оказалась враждебной его усилиям: ему отказали или его нака­зали. Вместе с тем наказание не устраняет потребность, и ребе­нок научается лишь сдерживать направленные в среду реакции и импульсы. Последние остаются такими же выраженными, как и раньше, но устраняются путем сдерживания, достигаемого напряжением мышц. Две части человека сходятся в борьбе, что отражается в таком высказывании, обращенном терапевту: «По­могите мне справиться с собой». Это насилие, обращенное к себе. То, что было сначала конфликтом организма и среды, становит­ся конфликтом между частями личности (Перлз, Хефферлин, Гудмен, 1993).

Как это выглядит с позиций модели self-регуляции и цикла контакта? В фазе мобилизации цикла контакта организм после ориентации на окружение чувствует больше возбуждения, бо­лее полно осознает и начинает организовывать позу, мышечные напряжения, для того чтобы осуществить действие, ведущее к финальному контакту. Эта фаза может быть короткой (привыч­ки), почти не замечаемой. Во многих случаях нашей жизни фор­мирование «фигуры» интереса, ориентация в окружении, моби­лизация энергии и действие происходят почти одновременно. В других случаях, когда привлечены более комплексные потреб­ности, долговременные проекты и длительные последствия дей­ствий, эти феномены заметить легче, так же, как и феномены прерывания процесса подготовки к действию. Такие прерыва­ния могут быть результатом восприятия недостатка поддержки среды или недостатка способностей — почвы. Александр Лоу- эн в своей «Биоэнергетике» писал о способности к использова­нию ритмичных и плавных движений и, более того, о поддерж­ке, обеспечиваемой глубоким и полным дыханием для более интенсивного возбуждения.

В случае, когда мы встречаемся с недостатком способности организма к самоподдержке, или окружение является недруже­ственным и деструктивным, или если оно воспринимается с не­доверием, движение, которое должно было быть направлено в среду, подавляется и происходит блокирование действия. Лич­ность, боящаяся критики, отказа, останавливается и поворачи­вает энергию, первоначально направленную в среду для удов­летворения потребности, на себя.

Реальный мир, в котором мы действуем, полон фрустраций. Если некоторые потребности фрустрируются регулярно, если

156

проявление чувств встречает регулярный многолетний отказ, мы можем выучить хронический неосознаваемый способ блокиро­вания телесной экспрессии. Вспомним, как мы действуем, ког­да другие принуждают нас что-то делать, и убедимся, что мы со­противляемся активно или пассивно. То же самое происходит и в случае, когда одна часть личности принуждает другую делать то, что не хочется («я заставляю себя») — начинает работать мощная энергия сопротивления. Работа не начинается или идет очень медленно. Но кто еще может заставлять нас делать то, что нам не хочется? Чье требование или недовольство нами интро- ецировано?

Сдерживание не всегда является патологичным, нередко оно необходимо в интересах организма. Не обязательно бороться с каждым, кто тебе не по нраву, борьба в социальной ситуации часто (но далеко не всегда!) неуместна. Сдерживание мочеис­пускания в период лекции вовсе не является патологией. Чело­век осознает импульс, но предпочитает (и имеет возможность) подождать. Здесь обе составляющих осознаваемы и принадле-» жат самому человеку. Разумная осторожность — тоже здоро­вое проявление самокоррекции.

Главное — это осознавание своих побуждений; ретрофлек­сия, как и проекция, оказывается патологичной, когда она ста­новится хронической, привычной. В этом случае естественная задержка спонтанного поведения закрепляется в отказе от дей­ствия. Человек перестает манипулировать в среде и средой, зас­тывает, в нем много напряжения и мало жизни. Например, маль­чик по требованию отца (мужчины не плачут!) перестает пла­кать, переживать потерю самым естественным образом. Неред­ко следствием этого являются депрессивные состояния. Между тем социальное окружение для взрослого человека уже не не­сет в себе коннотации непреодолимости, у взрослого человека много прав и достаточно реальных возможностей.

В речи ретрофлексия проявляется в том, что глагол сопро­вождается возвратным местоимением. «Я говорю себе», «Я спрашиваю себя», «Я ругаю себя», “Как мне заставить себя это делать?» — все это лингвистические маркеры ретрофлексии. В этом случае всегда можно задать вопрос: «А к кому еще это может быть обращено? » — то есть установить адресата ретроф- лексируемого чувства или действия.

В поведении ретрофлексия отражается направлением дей­ствия на себя. Клиентка стучит кулаком по колену, одной рукой

157

теребит другую, ее ногти впиваются в кожу кисти, в горле меша- t ет говорить «ком», а в груди сдавливание (удерживается крик), «голову сжимает, словно обручем». «Линия фронта» проходит по самой личности, ее телу. Нередко клиенты отмечают, появ­ление головной боли во время остановки плача или при оста­новке действия, направленного к терапевту. Есть вариант «зас­тывшей ретрофлексии», когда действие мышц антагонистов поддерживается в равновесии и человек производит впечатле­ние напряженного и неживого (это уже вариант «все под конт­ролем, ничего не чувствую»). Все это отражается в позе и жес­тах — скованные руки и опущенные плечи (словно бы несущие неподъемный груз), сжатые челюсти и кривая извиняющаяся улыбка, отсутствие движений во время всей сессии и ноги, буд­то приросшие к полу. В здоровом организме мышцы не зажаты и не расслаблены — это средний тонус, готовность к выполне­нию действий и движений. Здоровый организм грациозен.

В своей книге «Телесный процесс» Кепнер (1993) приводит три различные формы телесной ретрофлексии:

1. Классическая — поворот на себя действия, первоначаль­но направленного в среду. В этой категории находится масса психосоматических симптомов — головные боли, ком в горле, ощущения сдавливания в области грудной клетки (некоторые формы астмы), грызение ногтей и т. п.

2. «Замороженность» — движение, направленное в среду, подавляется в самом начале, не разворачиваясь на себя. Мышеч­ный тонус оппозиционных мышечных групп примерно одина­ков, и в Этом случае блокируется действие само по себе. Для наблюдателя это выглядит как напряжение и неподвижность мышечных групп — так называемые «замороженные клиенты», малоподвижные, напряженные, не ощущающие вкуса к жизни и движению.

3. Третья форма заключается в делании себе того, что хо­телось бы получить от окружения, например, попросить кого- то позаботиться о себе. С одной стороны, забота о себе — это путь самоподдержки и самопомощи. С другой — при хрони­ческом использовании — путь изоляции от других людей. Здесь блокируется импульс, направленный на оперирование окружением. Блокируются также чувства нежности, привязан­ности, интимности, что ограничивает способность индивиду­ума к проживанию здоровой конфлуэнции в отношениях с

158

другими людьми. Это одна из характерных черт нарциссичес- ких пациентов.

I

«Теоретически лечение ретрофлексии просто: нужно вновь обратить направление ретрофлектирующего действия — изнут­ри наружу, — пишут Перлз, Хефферлин и Гудмен (1993). — При этом энергии организма, ранее разделенные, вновь соединятся и разрядятся в направлении среды. Блокированный импульс получит возможность по крайней мере выразиться, а может быть, получить удовлетворение. И как в любом случае, когда подлинная потребность организма удовлетворена, возможен отдых, ассимиляция и,рост».

Однако, согласно тем же авторам, практически развернуть рет­рофлексию непросто. Попытка выразить свои чувства и требова­ния к другим людям вновь вызывает страх, вину и замешательство, поскольку большинство этих импульсов агрессивны или содержат в себе долю агрессии. Так, ретрофлексированным раздражением нередко являются ошибки и неловкость в движениях. Осознава­ние этих импульсов пугает. Только постепенно и при постоянной тренировке в терапии человек может обратить свои импульсы в среду и научиться пользоваться ситуацией конструктивно — оце­нивая необходимость для себя и предоставляемые возможности.

Если обратить, например, ретрофлексированный гнев сразу, то человек нападет на другого и сразу вызовет ответную агрес­сию. В его детском опыте это уже было и... вызывало отверже­ние родителей. Поэтому ситуация с ретрофлексией должна ме­няться шаг за шагом. Прежде всего, клиенту нужно познакомить­ся с тем, что происходит у него внутри, как и где он напрягается, обнаружить наиболее характерные зоны напряжения. Терапев­ту важно выявить, какие убеждения, интроекты и ранние реше­ния сопровождают ретрофлексию и, особенно важно, какие из них препятствуют свободному течению его энергии. Некоторые интроекты являются основой ретрофлексии (Joyce, Sills, 2001).

Далее, в терапии клиент может распознать свои противоре­чия — действия против себя (я хочу заниматься X, но занима­юсь У). Он может занять сторону каждой части, познакомиться с ними и осознать, что каждая хочет. «Ребенок», привыкший/го­ворить себе НЕТ, постепенно научается говорить ДА. Он может понять что-то про свои желания и навязанные ему долженство­вания и сделать выбор. Улучшается его ориентация в среде, ста­новится более ясным осознавание своей жизни и своих жела-

159

ний. Его агрессия может найти для себя полезные задачи изме-; нения ситуации в желаемую сторону, она станет более умест­ной и соответствующей ситуации. Когда ретрофлексия начина­ет осознаваться, значение того, что ретрофлектировано, изме­няется, например, упрек превращается в просьбу или требова­ние, насилие над собой — в отказ.

Фрагмент работы Ф. Перлза с Мэй — пример работы по об­ращению ретрофлексии с помощью усиления имеющегося на­пряжения.

М.: (слабо, монотонно) Да. Я чувствую страх и меня тря­сет, лицо горит и мне трудно дышать, а когда я начинаю гово­рить, я напрягаюсь.

Ф.: Закрой глаза и напрягись. Возьми на себя ответствен­ность за напряжение. Посмотри, как ты напрягаешься, какие мышцы напрягаются?

М.: В верхней части тела, в груди, в руках и в кистях. И это сдерживает мой голос.

Ф.: Ты можешь еще напрячься?.. Да... О'кей, теперь пре­рвись хотя бы на чуть-чуть. Теперь ты видишь, что ты дела­ешь с собой? Мы часто что-то делаем с собой, вместо того что­бы делать это с миром. Теперь давай проведем эксперимент. Встань, пожалуйста, Мэй. А теперь напряги меня так же, как ты напрягаешь себя. Давай, просто надави на меня... надави на меня... (Мэй давит на Фрица, потом вздыхает.) Теперь сядь... Как ты сейчас чувствуешь себя?

Решающим в работе с ретрофлексией является ее обраще­ние в открытом действии. Перлз сначала дал Мэй почувствовать ее напряжение, усиливая его, а затем предпринял обращение в открытом действии, предполагая, что Мэй ретрофлексирует импульс к другим людям. Таким образом, внутренний конфликт переводится в стремление получить то, что нужно, в контакте с людьми и объектами вне себя.

Поскольку ретрофлексия — это результат влияния среды и в этой среде был некто (родитель, учитель и т. п.), обучающий ин­дивидуума сдерживать себя, то позиция этого «некто» является вполне манипулирующей и энергичной. В этом смысле работа с ретрофлексией может проходить через проекцию (во мне или в моей жизни есть кто-то, кто заставляет меня или на кого я про­ецирую такое принуждение), путем принятия такой позиции или

160

интроекцию, через осознавание и пересматривание интроекта. Обычно это приводит к присвоению энергии для манипуляции миром и дальнейшему продвижению в направлении удовлетво­рения потребности.

К.: Я чувствую скованность, как будто не могу пошевелить­ся...

Т.: Пересядь и побудь тем, кто тебя сковывает...

К.: (пересаживается, выпрямляется, неожиданно громко, обращаясь к себе, сидящей в кресле) Я тебе сказала «Сиди тихо!»

Т.: Повтори несколько раз.

К.: (повторяет с каждым разом все энергичнее)

Т.: Пересядь и ответь ему!

К.: ...Ей! Это мама. Мама, я не буду сидеть тихо, я живая. Хочу двигаться... (двигается, энергично стряхивая с себя ско­ванность).

Т.: Как ты себя сейчас чувствуешь?

К.: Свободно, смело.

Обращение в открытом действии имеет некоторые особен­ности. Разумеется, «душение себя», обращенное на окружаю­щих, привело бы, по крайней мере, к драке. В обществе такие примитивные и недифференцированные импульсы неуместны и наказуемы. Но речь идет не о выражении именно таких им­пульсов в обществе, терапия нужна для того, чтобы в ней клиент научился освобождаться от зажимов разными путями — в игро­вом варианте (устраняется запрещение быть таким), направляя агрессивные импульсы на предметы (подушки) и представляя, кого он имеет в виду. Просто физическое исполнение без осоз­навания адресата своих действий, осознавания ответственнос­ти (я это делаю) окажется обычной имитацией. Перлз, Хеффер­лин и Гудман (1993) советуют на первом этапе работы с ретроф­лексией давать выход «детской ярости», считая, что это нормаль­ный, здоровый способ выражения индивидуумом фрустрирован- ной агрессии. В один прекрасный момент полное освобождение выразится в мощном приливе возбуждения и полном спонтан­ном и адекватном ситуации действии.

Когда выражение импульса найдено, это приводит к высво­бождению блокированной ранее энергии. Депрессия превраща­ется в гнев или рыдания. Застывание в страхе — к обнаруже­

11 — 4375

161

нию и обеспечению безопасной дистанции. Удерживание своих рук — к просьбе, обращению или требованию. Работа с мышеч­ными блоками приводит к поразительным результатам. Обна­руживаются настолько особенные черты собственного телесно­го и психического функционирования, что одно это уже вызы­вает интерес к своей жизни и возможным изменениям. В про­цессе такой работы часто вспоминаются незавершённые ситу­ации, не вспоминаемые годами, и клиент получает возможность их проработать.

До сих пор мы обсуждали первый вариант ретрофлексии — импульс, который мог бы быть направлен в среду, но изменил направление вовнутрь индивида. Другой вариант — делание себе того, что могло бы (и хотелось) быть сделано другим (сам себе Дед-Мороз). Иногда такой вариант прерывания контакта назы­вают конфлексией. Это может быть внимание, жалость, любовь, подарки себе — все что угодно. Это и опора на себя и в то же время может быть ретрофлексией, если человек пытается удов­летворить себя сам по всем вопросам, отвергая значимых дру­гих. Признаки такого варианта ретрофлексии на сессии — по­глаживание себя, поддержка себя руками, жалость к себе, но все это, разумеется, в контексте сессии, в тот момент, когда нуж­на поддержка или утешение от терапевта. Обращение ретроф­лексии может повернуть человека к миру, осознанию своей свя­занности с ним и собственных потребностей, адресованных дру­гим людям.

Другой полюс континуума по отношению к ретрофлексии — импульсивность. Это несоответствие в выражении чувств по отношению к ситуации (отсутствие «тормозов») или опасное действие, наносящее вред себе или окружающим.

Такие клиенты постоянно переживают «захваченность» сво­ими чувствами. Если клиент осознает свою импульсивность как проблему, для него может стать полезным приобретение при­вычки к осознаванию стадий цикла контакта. Необходимо за­медление и фокусирование на ощущениях и чувствах, чтобы помочь клиенту сориентироваться в том, какие выборы он име­ет для действия. Привыкнуть жить медленнее помогут и упраж­нения на заземление и осознавание.

Эготизм

Эготизм понимается как неспособность потерять контроль и отдаться переживанию слияния с объектом потребности. Кон­

162

тактная граница — это место встречи организма и среды, место взаимной встречи, и событие встречи при эготизме имеется. Но контактная граница при этом односторонняя, личность, созда­ющая «фигуру», делает это только для собственной пользы. Нет взаимодействия, нет «брать» и «давать». За всем этим может стоять сильный страх провала и стыд за свое несовершенство.

При эготизме индивидуум в контакте остается вне себя, ста­новясь наблюдателем и комментатором своих отношений с дру­гими людьми и внешними объектами. Внутренний комментарий о том, как некто наслаждается осенним лесом, запахом грибов и свежим воздухом отчасти расстраивает само непосредствен­ное переживание этого леса и наслаждение воздухом. Он не может «окунуться с головой» в переживание. Этот невротичес­кий механизм встает на пути эффективного и полного удовлет­ворения потребности и получения удовольствия. Прерывание контакта по типу эготизма может встречаться в любой фазе цик­ла контакта, например, в фазе мобилизации. Это все равно, что при телефонном звонке похвалить себя за острый слух, вместо того чтобы подойти к телефону. ч

Но чаще всего такое прерывание контакта происходит в фазе финального контакта, когда личность уже вовлечена в процесс переживания и начинает испытывать удовлетворение. Хроничес­кий эготизм как привычный личностный паттерн описывается при нарциссических личностных расстройствах, характеризую­щихся недостатком эмпатии, склонностью к переживанию со­стояний грандиозности или ничтожества, а также чувствитель­ностью к оценкам других людей.

Клиенты, прибегающие к подобному механизму прерывания контакта, самодостаточны и очень чувствительны к дистанции между людьми. Они часто уходят из контакта при сокращении дистанции со стороны других людей. Для них характерен страх утратить контроль над ситуацией (они постоянно контролиру­ют терапевта), уходы от непосредственного контакта в теорию, непереносимость негативной оценки со стороны других людей, нестабильность самооценки, склонно£ть к обесцениванию сво­его и чужого опыта.

В свое время Ф. Перлз также описывал невроз психоана- лизируемого, показав, как эта разновидность самоосознаю- щего наблюдения может стать проблемой сама по себе. Так бывает, когда личность приспосабливает психотерапевтичес­кую систему, которую наблюдает, к себе и становится ее «иде­

II*

163

альным продуктом», например, «самоактуализирующейся» , личностью. Инсайты в этом случае не ассимилируются, они сидят на клиенте подобно новому костюму, не подходящему ни по фасону, ни по размеру. «Любование собой в зеркале» сочетается с недостатком истинной спонтанности и пережи­вания удовольствия от взаимного контакта с другими людьми (приведено по Clarkson, 2000). Эготист так сильно сориенти­рован на свой собственный голос, свои чувства или позицию, ? что продолжает взаимодействие без полного знания о том, с | кем или с чем он встретился.

Здоровый эготизм — это способность к саморефлексии. Если же эготизм осознан, то мы можем, например, использовать свое I право быть услышанными, но не слышать, что отвечают нам в I ситуации, где наше присутствие нежелательно (см. монолог Чац- j кого). Другой случай полезности эготизма — возможность из- ? бежать преждевременного согласия без ориентировки в ситуа­ции. Результатом этого механизма прерывания контакта явля­ется то, что эготист находится вне соприкосновения с опреде­ленной частью поля вне нас, она его не очень интересует, но это и создает серьезные проблемы в отношениях. По большей час- ■ ти эготист создает жесткие «фигуры», есть только импульс к / контакту, но нет самого контакта. Непринужденность или гиб- •> кость общения требует реакции на чувства других (по крайней мере, принятия их во внимание), что является встречей своего бытия и бытия другого.

В терапии клиент с эготизмом требует достаточной терпимо­сти терапевта, невысокого темпа работы (замедление и еще раз замедление!), тщательного исследования нового опыта (малень- л кими порциями), умения терапевта обращаться со своим сты- •. дом, отсутствия фиксации на быстром терапевтическом успе- хе. Одним из вариантов работы с эготизмом клиента Кларксон (2003) называет медитации, позволяющие ощутить связь с уни- версумом, бесконечность времени и ощущение нераздельнос­ти с миром.

Полярностью к эготизму является спонтанность (Joyce, Sills,

2001. , полнота существования «здесь и сейчас». В патологичес­кой форме она может выглядеть как мания, возбудимость и ан­тисоциальное поведение. Сверхспонтанные клиенты избегают болезненного внутреннего опыта, убегая от чувств в действие. Стратегией терапевта также является замедление (паузы) и по­буждение к осознаванию. Для отчета о чувствах необходимо сти-

164

мулировать клиента удерживаться в паузах, обдумывать проис­ходящее. Ажитация клиента снижается, если терапевт уделяет внимание опоре, дыханию и заземлению, акцентируется на са- мопомержке и поддержке среды.

Дефлексия

Согласно Польстерам (1997), дефлексия* — это способ сня­тия напряжения актуального контакта, заключающийся в ук­лонении от прямого контакта с другим человеком, а также иг­норировании стимулов из среды. При дефлексии индивидуум перемещает внимание с одного важного элемента поля на дру­гой и поэтому испытывает трудности при поддержании контак­та с реальностью. Поведение не достигает цели, «человек аб­страгируется от ситуации, отпускает реплики не по существу, произносит банальности или общие фразы, проявляет мини­мум эмоциональных реакций вместо живого участия». Дефлек- сирующий индивидуум слишком часто шутит (окружающие не понимают, к чему он относится серьезно), иронизирует, меня­ет темы, его речь чрезмерно обобщена и абстрактна, ее содер­жание тонет в словах, он задает больше вопросов, чем делает утверждений, говорит или за других, или неизвестно кому. Кро­ме того, он «не слышит» реплики терапевта, «не видит» выра­жения его лица, «не понимает» или переопределяет то, что те­рапевт делает или говорит. Особенно это касается интервен­ций терапевта, близких к избегаемому материалу.

Такой человек не может ни выразить себя, ни почувствовать другого по-настоящему. Он избегает контакта с другими, пе­реводя прямой контакт в формальный, косвенный или неотчет­ливый. Терапевт может обнаружить в ходе сессии, что тема бе­седы все время меняется и что он не понимает и не помнит, как они с клиентом оказались в другой теме. Проявления дефлек- сии в терапевтической сессии нередко выглядит как процесс «раскрывания матрешек», с тем отличием, что матрешки не за­канчиваются. Терапевт задает вопрос о проблеме и получает ответ не по существу, слишком абстрактный или неясный. Те­рапевт задает уточняющий вопрос и вновь получает ответ, ни­чего не прибавляющий к сказанному ранее. Так может проис­ходить довольно долго, пока поведение клиента само по себе не станет «фигурой» для терапевта. Дефлексирующий клиент

Встречается также написание «дифлексия

165

не концентрирует свою энергию на одной «фигуре», а распы- ляет ее между многими, в результате чего контакт со многими потребностями становится невозможным.

Иногда дефлексия проявляется в рассеивающих внимание движениях, жевании резинки, игнорировании присутствия тера­певта. Некоторые клиенты воспринимают только позитивную обратную связь, не замечая иной. Другие, наоборот, слышат толь­ко негативное в свой адрес, дефлексируя позитивные замеча­ния и поддержку других людей.

Нередко энергия, предназначенная одному объекту, перено­сится на другой. Фигурально говоря, получив выговор от началь­ника, индивидуум дает пинка своей собаке. Он переносит дей­ствие, предназначенное начальнику, к собаке, так что граница оказывается не между ним и начальником, а между ним и соба­кой. Импульс при этом направлен в среду, но настоящий объект подменен суррогатом.

Терапевту важно сфокусировать внимание клиента на таких особенностях контакта и мягко прервать дёфлексивный про­цесс. Кроме того, важно сохранение в беседе одной темы и со­вместное выстраивание гипотезы, почему это оказывается слож­ным. Это дает возможность клиенту выбрать, о чем говорить (или не выбирать — это его право).

Наиболее важные навыки работы с хронической дефлекси­ей — развитие сенсорного осознавания клиента: побуждение видеть, слышать и чувствовать. Терапевт стимулирует клиента сконцентрироваться без предубеждений на какой-либо новой «фигуре» интереса и следовать ее развитию. Терапевту важно понять, где находится «зона риска» клиента, (вместо какого дей­ствия возникает прерывание контакта) — представленность деф- лексивных проявлений там особенно велика. Побуждение к осознаванию помогает восстановить необходимое для полноцен­ной жизни богатство ощущений и поддерживает чувство дей­ствительного существования от момента к моменту. Прямой контакт, чувства любви, печали и гнева повышают качество жиз­ни и обеспечивают перенаправление энергии к актуальной на данный момент потребности. Важна адресация чувств и выра­жение их конкретным людям.

Существуют довольно простые приемы перенаправления рассеиваемой энергии клиента: внимание терапевта к тому, как клиент опирается, куда обращен его взгляд, кому пред­назначена его фраза (терапевту или в пространство) и т. п. На­

166

пример, терапевт замечает, что клиент как-то необычно из­бегает прямого контакта глазами. Простая просьба терапев­та поддерживать контакт глазами при обращении к нему по­могает клиенту осознать, что «фигурой» данного момента яв­ляются отношения с терапевтом, и энергия клиента направ­ляется на прояснение отношений с терапевтом. Таким обра­зом, он оказывается в состоянии повлиять на отношения с другим человеком.

Дефлексия может выполнять и здоровую функцию, уменьшая напряжение переговорного процесса, чрезмерное для клиента напряжение в терапевтической сессии. Она может стать полез­ной в контакте с пропагандой тоталитарного общества, созда­вая лучший контакт с истинной ситуацией в обществе (Clarkson, 2000).

Другой полюс — это рецепция (Joyce, Sills, 2001). Личность доступна и открыта переживанию полноты мира вокруг. Выгля­дит эта полярность как позитивная, однако и такая способность может создать проблему. Мы испытываем миллиарды различ­ных стимулов, не осознавая этого. Слишком рецептивная лич­ность получает и слишком много стимулов и уделяет им слиш­ком много внимания. Ей труднр игнорировать их или отобрать релевантные на данный момент. Кроме того, такие индивидуу­мы имеют сложности с речью — им приходится бороться с ог­ромной массой кажущегося важным материала. Сверхрецептив- ность характерна для пациентов с некоторыми видами психо­зов: ощущая массу стимулов, они теряют способность форми­ровать из них осмысленные гештальты.

В этом случае терапевт может помочь клиенту находиться в соприкосновении со «средней» зоной — зоной смыслов, мыс­лей, а также идентифицировать свои реакции — называть дей­ствия, которые он хочет предпринять. Кроме того, можно вмес­те с клиентом попробовать ранжировать свои переживания, от­давая предпочтение чему-то более важному. Можно исследовать убеждения клиента относительно того, какие из сигналов окру­жающей среды он не должен игнорировать, определить опасе­ния по этому поводу.

Десензитизация

В последнее время выделяют такой механизм прерывания контакта, как десензитизация (Керпег, 1993, Clarkson, 2000, Joyce, Sills, 2001). Для формирования ясной фигуры, на которой бази­

167

руется цикл контакта, и сохранения чувства реальности очень важным становится наш сенсорный фон. Если наши ощущения бедны, мы становимся «незаземленными», не связанными ни с нашей личной реальностью, ни со средой. Фраза «Он не стоит на своих ногах» обозначает важность физического контакта с миром для сохранения чувства реальности.

Сенсорный фон можно разделить на две большие категории ощущений: внутреннее чувство себя (проприоцепция, кинесте­зия, висцеральные ощущения) и внешнее — отношения со сре­дой (рецепторы давления, боли, удовольствия, зрение и слух, вкус и запах). С их помощью мы ориентируемся в текущем состоя­нии нашего организма, укоренены в реальности и определяем наши отношения со средой.

Однако в нашей истории, возможно, случались эпизоды, ког­да для целей выживания необходимо было, чтобы наши ощу­щения не были достаточно ясными и контрастными. В связи с этим каждый из нас может обнаружить в теле области, ощу­щения от которых являются смутными или совсем не опреде­ляются. Эти нечувствительные части тела часто рассматрива­ются как отчужденные части self. Процесс приспособления к беспокоящим ощущениям путем уменьшения способности к перцепции (ограничения чувствования) и называется десензи- тизацией. Десензитизация уменьшает степень дискомфорта, но цена за это — уменьшение ощущения своей жизненности. Сте­пень десензитизации варьирует от полной при некоторых ви­дах психозов (деперсонализация, диссоциация) до частичной, которую мы формируем в ответ на чрезмерную или неприят­ную стимуляцию.

Десензитизация отчасти похожа на дефлексию. Но это дру­гой путь избегания контакта со стимулами, и если дефлексия достигается за счет «средней зоны» осознавания, то десензи­тизация — за счет уменьшения стимулов из «внутренней зоны».

Ощущения могут быть редуцированы по разным причинам, например, из-за физического дискомфорта: боли, голода или холода. Иной вариант — напряженность неудовлетворенных потребностей, например, потребности в контакте с людьми, и болезненное чувство одиночества в связи с его отсутствием. Третий вариант — это конфликт между ощущениями и убеж­дениями. Например, сексуальная потребность объявляется «грязной» и соответствующие ощущения постепенно умень­

168

шаются. Десензитизированный материал часто травматичен, и поэтому данный процесс может распространяться на некото­рые чувства. Многим людям, например, трудно чувствовать и переживать гнев и раздражение, для других более проблема­тичным является распознавание страха или печали, сексуаль­ного возбуждения или зависти.

Иногда десензитизация носит более общий характер и выг­лядит как недостаток живости и ощущения жизненности. Кли­енты говорят о скуке, притуплении ощущений, отсутствии ин­тереса. Их контактные функции представлены очень узким спектром, они склонны к интеллектуализациям, философство­ванию. Другой вариант — попытка усилить чувствование через алкоголь, наркотики, экстремальный спорт или поиск и попада­ние в опасные ситуации.

Терапевту достаточно сложно работать с десензитизирован- ными клиентами, его собственные телесные ощущения неред­ко тоже редуцируются, энергия снижается.

Ресензитизация как терапевтическая стратегия не является просто результатом упражнений на сенсорное осознавание. Пробудить наши чувства — это значит пробудить боль или грусть, так же, как радость и удовольствие. Для такой работы важна терапевтическая поддержка, помогающая пережить травматические чувства и приспособиться к таким пережива­ниям заново, обретая всю полноту существования в мире. Про­цесс ресензитизации означает внимание терапевта и клиента к телесному существованию — дыханию и опоре, безжизнен­ным участкам тела и мышечным напряжениям.

Другая полярность — это чувствительность, острота осоз­навания стимулов (Joyce, Sills, 2001). Индивидуум хорошо осоз­нает себя и имеет высокую способность к эмпатии. Однако он может страдать от обилия сенсорных стимулов, которые он не в состоянии игнорировать. Это может проявляться в виде ипо­хондрии или неспособности оценивать смысл и важность ощу­щений. Поэтому терапевт побуждает клиента к осознаванию ощущений и чувств и, главное, того, что эти ощущения и чув­ства означают. В тех же случаях, когда клиент гиперчувствите- лен к реальному или воображаемому критицизму со стороны других людей или терапевта, важно помочь ему исследовать то, что происходит в этих ситуациях, что он чувствует и как делает выводы о себе и мире (исследование убеждений).

169