Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе - Берг М

текст, автор сообщает ему некоторую энергию; а прочитывая текст, член референтной группы извлекает энергию, в нем заключен ную. Или, говоря на другом языке, получает возможность для повы шения своего культурного и социального статуса, а также уро вня психологической устойчивости.

Однако сама читательская аудитория не пассивна по отноше - нию к потенциалу текста — она способна как усилить, так и уменьшить его в зависимости от критерия оценки. При положитель ной оценке член группы, в соответствии со своей позицией в соц иальном пространстве и ролью в группе, способен купить книгу и про- честь или не прочесть ее (если он читатель), а также поделит ься своим мнением с другим потенциальным читателем; увеличит ь авторский гонорар или выпустить дополнительный тираж (если он издатель); написать критическую или исследовательскую ст атью (если он журналист или ученый); выдвинуть произведение на соискание той или иной премии (если он член номинационной ко - миссии); проголосовать за присуждение премии (при условии , что представитель референтной группы член жюри) или выделени е гранта (когда он член экспертного совета или правления фо нда) и т.д.457 Реакция аудитории также способна наделить текст дополнительным символическим капиталом или новым измерением см ысла, даже не предполагавшимся автором, или, напротив, лишить текст изначально присутствовавших измерений, если наход ит их малоценными458. Другими словами, читательская аудитория способна индуцировать, инвестировать символический капита л в текст.

Так как сам автор тоже член референтной группы, то и его стратегия включает не только процедуру создания текста; а втор способен в той или иной степени влиять на процессы интерп ретации, оценки и функционирования его текста в читательской аудитории. Его поведение обладает не менее, а иногда и более эне ргоемким потенциалом, нежели у других членов референтной гру ппы. Он может занять пассивную позицию по отношению к процесса м функционирования своих текстов, полагая смыслом своей ав торской стратегии лишь процесс создания текста, или активную, ста-

вой, Гитлеру необходимо признание его позиции как обладаю щей сверхъестественным символическим капиталом, который в данном случа е и олицетворяет его парапсихологическая способность порождать энерг ию убеждения.

457Ср. утверждение Дюркгейма о роли группы, которая не ограничивается просто возведением в ранг повелительных предписаний с амых общих результатов отдельных договоров, а активно вмешивается в создан ие всякого образца. См.: Дюркгейм 1991: 9.

458Ср. высказывание Тименчика о влиянии той или иной группы читателей на смысловую иерархию текста: «Читателей можно класси фицировать поразному, но существенно то, что принадлежность к той или ин ой группе будет перестраивать смысловую иерархию принимаемых ими со общений, перекраивать карту текста» (Тименчик 1998: 199).

новясь своеобразным посредником, медиатором между своим текстом и референтной группой. В любом случае его авторская с тратегия обладает смыслообразующим потенциалом, представл яет дополнительный код интерпретации. Авторская стратегия п омимо процедуры создания ряда текстов состоит также в выборе чи тательского поля, наиболее подходящего для функционирования ег о текстов459, и в способе артикуляции своего имиджа, в манере поведения, избираемой для дополнительного наделения текста сим воли- ческим капиталом. Не только текст, в зависимости от реакци и и способа интерпретации его аудиторией, способен увеличит ь или уменьшить свою емкость, сам автор зависит от оценки и спос оба восприятия его текста, которые становятся для него дополн ительными источниками энергии. Точность при выборе пространст ва для функционирования и оценки текста (и авторского поведения в этом пространстве) соответствует критериям оценки, которые мо гут быть обозначены как критерии успеха. А сама авторская стратегия может быть названа стратегией успеха460. Понятно, что эти категории — исторически и социально обусловленные, они меняются в зав исимости от времени и состояния общества, которому принадлеж ат референтная группа и оцениваемое явление. Трансформируя сь, общество способно изменить оценку текста референтной гр уппой, первоначально отвергнувшей или, наоборот, высоко оценивш ей ту или иную практику; трансформировать состав и положение ре ферентной группы в иерархии конкурирующих с нею других референ тных групп, а также сам статус писателя и литературы как социал ьного института.

Категория литературного успеха достаточно новая для рус ской культуры461, ввиду особого статуса литературы и писателя в обще-

459Ср. утверждение С. Бойм, что успех писателя или художника связан с точным попаданием в определенную культурную институцию (Бойм 1999: 93).

460Одними из первых, кто начал обсуждать проблемы литературного успеха, статуса и ранга в их социальном преломлении, были Дюк ло в «Соображениях о нравах нашего века» (1750) и Д’Аламбер в «Опыте о лите раторах и вельможах» (1752) и «Истории членов Французской Академии» (1787 ). См.: Duclos 1939, D’Alembert 1787, Pappas 1962.

461По замечанию С. Козлова, переход от поэтики к социологии литературы всегда представлялся затруднительным для исследоват елей русской литературы. К проблематике «литературного успеха» в конце 1920-х го дов подошли русские формалисты, но для них, как, впрочем, и для позднейш их поколений русских филологов, она оказалась «роковой точкой». «С оциология литературы неизменно оказывалась “скандалом” в греко-латинс ком смысле этого слова – то есть и соблазном, и преткновением, и ловушкой. <...> К ак бы то ни было, на протяжении почти семидесяти лет русская филол огия при обращении к социальному бытию литературы пробавлялась небог атым теоретическим наследием конца 20-х годов – и в первую очередь, разношен ным до полной бесформенности понятием “литературного быта”» (Козл ов 1997: 5). Однако, как полагают многие исследователи, представления о том, что такое литературная слава, каковы механизмы ее возникновения и распространения, – это «немаловажная составляющая представлений о месте пи сателя в культуре

ñòâå462 и особенностей становления российского книжного рынка463. Инерция этих изменений способствовала снятию с литерату ры и человека литературного труда множества покровов, мифоло гизирующих статус писателя. И дело не в том, что потускнел «орео л творчества», под которым на самом деле помимо самого твор че- ства (процесса создания текста) всегда скрывались и разли чные стратегии достижения успеха, вполне понятное тщеславие, к орыстолюбие, жажда власти и т.д.464 Изменение статуса литературы в обществе способствовало изменению существовавших и поя влению новых стратегий успеха, а также позволило более корректно оценить тот смысл, который в разное время вкладывался в само п о- нятие успеха.

А.М. Панченко, анализируя «Комедию притчи о блудном сыне» Симеона Полоцкого, говорит, что категория славы (одна из ра з- новидностей, а точнее, степеней успеха) является для русск ой культуры XVII века важнейшим признаком секуляризации культ у- ры. «Искать славы естественно и похвально. За славу люди сл агают головы, <...> ведь слава — единственное, в чем живет на земле после смерти тленный человек. Симеон Полоцкий ценит славу так же высоко, как спасение души. Слава — порука бессмертия; это важнейший признак секуляризации культуры» (Панченко 1984: 150). Замечание о том, что завоевывать славу нужно «с умом», тождественно рационально построенной стратегии достиже ния успеха; хотя не менее часто в борьбе за успех человек действу ет бессознательно, полагая свое поведение естественным.

и в обществе в целом, и исследование того, как эволюционировали представления о славе в ту или иную эпоху, могло бы оказаться любопы тным во многих отношениях» (Потапова 1995: 135).

462Особый статус русской литературы и роль писателя в ней мы подробно рассмотрели в предыдущей главе «О статусе литературы».

463Как показывает В. Живов, профессиональный статус литератора возникает тогда, когда появляется книжный рынок. «Именно тог да литературный труд оказывается – вернее, может оказаться – источником п остоянного дохода. Во Франции данная ситуация складывается уже в начале XVI II в., в Германии и Англии – в середине этого же столетия <...>. Россия в эт ом отношении отстает существенно, почти на век» (Живов 1997: 24).

464По замечанию Тимоти Бинкли, можно говорить о взаимосвязи эстетиче- ских и физических свойств художественного произведения , когда первые из них образуют «душу», а вторые – «тело» произведения. Аналогия между произведением и человеком не случайна, «потому что она дает подхо дящую модель для понимания художественного произведения как единой сущн ости, апеллирующей к двум заметно различным типам интереса. Это объясняе т, например, основу взаимоотношения между красотой и деньгами» (Бинкл и 1997: 302). Суждения Бинкли во многом представляются сегодня архаич ескими, так как то, что он определяет как «красота» или «душа» произведен ия, имеет соответствующие проекции в социальном пространстве, но при этом действительно отвечает разным типам интересов.

Даль дает определение успеха как удачи: «спорина в деле», «удачное старание», «достижение желаемого» — примеры словоупотребления представляются синонимичными и тавтологич ными. При том, что сама удача определяется им либо через тот же ус пех, либо как «счастье, талант, желанный случай, исход дела» (Да ль 1882: 514) . Иначе говоря: человек делает свое дело, и если у него есть талант и ему споспешествует счастливый случай, то он полу- чает возможность успешно завершить начатое.

Однако Панченко не случайно противопоставляет стратеги ю Полоцкого евангельскому и древнерусскому идеалу. То, что Полоцкий ценит славу так же высоко, как спасение души, хара к- терно для поведения европейского интеллигента эпохи бар окко. Дихотомия «высокое/низкое», «Божественное/профанное», «и с- тинное/неистинное», напоминающая о биполярности русской культуры, создала устойчивый стереотип негативного отношени я к суетной мирской славе. Поэтому основным признаком успеха в русской культуре «обычно считается именно “остаться в веках ”; а прижизненная слава и деньги — это лишь здешний “бессмертья, может быть, залог”» (Гаспаров 1998b: 110). Поэтому, несмотря на процессы профессионализации литературы, характерные дл я XIX века, вопрос истинной оценки результата литературного труда оставался принципиально закамуфлированным. Сакральн ое отношение к слову влекло за собой нежелание фиксировать вни мание на вопросе: а кто, собственно, решает — успешно завершено дело или неуспешно? Сам автор или те, кто знакомятся с резул ь- татом его творчества? И в какой форме поступает сообщение о результате — в виде самоудовлетворения или внешнего сигнала — награды, денег, славы, которые и являются традиционными приз наками успеха? Индуцируемый обществом смысл творчества как боговдохновенного акта на первом этапе становления и профе ссионализации литературы в России (превращения ее в светский институт) предполагал, что настоящими адресатами являются Бог и верховная власть, в ее статусе наместника Бога на земле. Верхо вной власти делегировались прерогативы формирования критери ев оценки текста и определения успешности или неуспешности авто рской стратегии; в доказательство успеха власть награждала авт ора деньгами, чинами и славой — и тюрьмой, ссылкой, домашним арестом (или подчеркнутым невниманием) для подтверждения неу спеха авторской стратегии.

Перераспределение власти между государственными инстит у- тами и обществом сделало возможным появление дискуссион ной и до сих пор полемической формулы «Пишу для себя, печатаю д ля денег». Категоричное «пишу для себя» содержит пафос намер енного дистанцирования не только от государственной власт и, но и от общества, роль которого низводится к меркантильному ст атусу оценщика товара, способного найти писательскому труду де неж-

ный эквивалент, но малоценного в качестве определения дру гих параметров успеха или неуспеха. Нелишне вспомнить, что эт а формула взаимоотношения внутреннего порыва и мотивации утилитарного применения писательского труда появляется у з релого Пушкина, разочарованного в оценках его поздних сочинений современниками. Итогом этих разочарований является призна ние: «Я более не популярен»465. Ситуация симптоматична — практика Пушкина оценивается наиболее комплементарной для него рефе рентной группой (Вяземский, Жуковский, Плетнев и т.д.) как неактуальная, да и сама эта референтная группа перестает бы ть эталонной для более широкой читательской аудитории. В нач але 1830-х годов меняются представления русского общества о мест е и роли писателя и представления о норме отношений между пис ателем и публикой. «Причину этого следует искать в постепенн ой демократизации литературы, во вхождении в русскую культуру массового читателя. Период салонного и кружкового бытования литературы кончается, и в свои права вступают законы книж ного рынка. <...> Демократизация литературы приводит к тому, что меняются сами представления о месте писателя в обществе — и не в последнюю очередь представления о том, что такое литера турная слава, как и кем она должна создаваться» (Потапова 1995: 138).

Поэтому сам поэт, которому никогда не были чужды коммер- ческие расчеты, отделяет процесс творчества от способа ис пользования (и оценки окружающими) его результата. Утверждени е типа: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать» — тождественно попыткам использовать два разных критерия оценки текста и две референтные группы: одна наделяется способно стью оценить «вдохновение», другая — определить реальную стоимость рукописи. Иначе говоря, подобное утверждение синонимично попыткам противопоставить экономический капитал культу рному и символическому. Противоречивость стратегии приводит к конфликту интересов. Характерно, что современники поэта в 1830-х годах оценивают эту стратегию как изначально ошибочную, п олагая, что именно «честолюбие» и «златолюбие» привели к неа ктуальности пушкинского творчества466. Уничижительное отношение к журнальным критикам и мнению публики («Жрецы минутного,

465Эту фразу несколько раз повторил Пушкин в беседе с французским литератором Леве-Веймаром 17 июня 1836 г. См.: Скрынников 1999: 223.

466Так, в начале 1830-х годов один из бывших почитателей Пушкина Н.А. Мельгунов в письме С.П. Шевыреву утверждает, что «пора Пушкина прошла»; «На него не только проходит мода, но он явно упадает т алантом». И подытоживает: «Я не говорю о Пушкине, творце “Годунова” и пр.; то был другой Пушкин, то был поэт, подававший надежды и старавшийся о правдать их...

Упал, упал Пушкин, и признаюсь, мне весьма жаль этого. О чест олюбие, о златолюбие!» (см.: Скрынников 1999: 223). Характерна апелляция к «з латолюбию» как причине упадка пушкинского таланта и его статуса «первого поэта».

Конечно, слава представляется (и всегда представлялась) о дним из важнейших параметров успеха, но очевидное предпочтени е, которое отдавалось посмертной славе перед прижизненной , свидетельствовало не только о предпочтении более долговремен ного критерия успеха, но и о структуре социума. Конечно, слава у современников более скоротечна и непостоянна, в то время как признание потомков (Боратынский не случайно полагает воз можным найти настоящего ценителя только в лице «далекого пот омка») есть залог славы вечной и оттого более притягательной471. Но подмена настоящего будущим тождественна признанию нелегитим ного статуса социальной реальности, способной и необходимой д ля превращения культурного капитала в экономический, но мало це нной для увеличения его символической власти. Что позволяло го рдиться заработанными деньгами — подобная слабость (или бравада) оправдывалась соображением, переводящим конечный результат т ворческого труда в ряд нейтральных отношений купли-продажи, игн орирующих процесс наделения символическим капиталом практ ики, функционирующей внутри читательского поля. Более того, та ким образом подчеркивалась дистанцированность от общества и читательской аудитории: хочешь читать — плати деньги. Зато гордиться известностью и славой у современников в этикетном смыс ле оказывалось дурным тоном; сообщать читателю о зависимост и от его мнения было примерно то же самое, что сразу уведомлять жен щину о своем физическом влечении.

Актуальная сегодня тема телесности литературы (см.: Ямпол ь- ский 1996) оправдывает сопоставление этикета сексуального о б- щения и авторской стратегии. Сходство сексуального этике та472 (когда разговор о любви или замужестве приветствуется и л егитимируется традицией, а откровенно сексуальное и не подгото вленное ухаживанием предложение осуждается) с творческим сос тоит в сокрытии истинных намерений, мифологизации стратегии о бладания и сдвиге истинной иерархии ценностей в перфектную о бласть неконтролируемого будущего. Сексуальный этикет позволя л только намекать, пусть и прозрачно, о телесности любви и творчест ва; не случайно одним из эвфемизмов полового желания стало слов о «меч-

471Так, Г.Е. Потапова, анализируя пушкинский «Памятник», пишет, что «в этом стихотворении Пушкин отчетливее, чем где-либо, про тивопоставляет величие посмертной славы современным порицаниям, которые можно и должно презирать» (Потапова 1995: 143). Однако противопоставление сл авыпорицанию вряд ли корректно, было бы логично, если бы посмертная слава противопоставлялась славе прижизненной, так как современни ки не обязательно порицают, но не менее часто восхваляют поэтов, а противопо ставление присутствия отсутствию вряд ли столь же очевидно.

472Ср. сопоставление Дюркгеймом принципа разделения труда на производстве и «разделения полового труда», которое имеет отно шение не только к половым функциям (в том числе вторичным), но к органически м и социальным. См.: Дюркгейм 1991: 58.

та». Как и в случае с авторской стратегией успеха, момент ис тины в рамках любовной стратегии проецировался на будущее, за которым резервировался статус истинного. А откровенно эротич еские произведения оказывались «неподцензурными», «запрещенн ыми», «не предназначенными для печати». Поэтому, если учитывать как социально формулируемые и признаваемые критерии, так и те , которые намеренно камуфлировались, так как подавлялись и репрессировались традицией, предварительно можно уже выстр оить более-менее устойчивый ряд параллельных сравнений: прижизненная слава — манифестация полового влечения, любовь — внутреннее удовлетворение от творчества, деньги — замужество. При этом в рамках любой авторской стратегии можно обнаружить следу ющие параметры успеха473: 1) самоудовлетворение (или психоисториче- ская задача поиска психологического равновесия в конкре тных исторических обстоятельствах: в данном случае при создании ку льтурного капитала); 2) деньги474 (экономический капитал); 3) слава (социальный капитал); 4) власть. Хотя строгая дифференциаци я этих критериев далеко не всегда корректна, так как слава — это не только социальный капитал, соответствующий определенно му положению в социальным пространстве, но и возможность пре вратить социальный капитал в экономический. Самоудовлетвор ение (или психологическое равновесие) зависит от объема присв оенного социального и экономического капитала, потому что психол оги- ческое функционально связано с социальным. В то время как власть — это и культурный капитал, как, впрочем, социальный, экономический и символический, так как, по Бурдье, произво - дители культуры обладают специфической властью — властью заставить увидеть или поверить в то, что до них не замечалось , или

473Ср. три параметра успеха, которые выдвигает Пригов для формализации успешности или неуспешности авторской стратегии – уд овлетворение культурных амбиций (УКА), материальный достаток (МД) и удовлетв орение от рода деятельности (УРД). В нашей системе координат УРД тождеств енно самоудовлетворению, МД – деньгам, УКА – славе. То, что основной парам етр – власть – не обозначается Приговым как параметр успеха, можно интерпретировать не как отсутствие интереса к вопросам присвоения и перераспределения власти, а как представление борьбы за власть в виде имм анентного свойство творчества (Пригов 1998a: 114).

474По Смирнову, советская литература никогда бы не заняла такой значи- мой позиции в социальном пространстве, если бы, в дополнен ие к идеологи- ческим кампаниям, привлекавшим то к одному, то к другому пр оизведению общественное внимание, на долю писателей не приходились б ы престижные

èзначительные в денежном выражении премии плюс высокие г онорары, «делавшие писателей едва ли не самыми зажиточными людьми в с тране» (Смирнов 1999b: 66). Конечно, Смирнов фиксирует социальную и символиче скую ценность как премий, так и влияния идеологического поля, н о акцентирует внимание именно на экономическом капитале писателей, дел авшем литературу столь притягательным для авторов и читателей занятием .

тому, чему не было веры, а также объективировать до этого не сформулированный, и даже неформулируемый, опыт и представ - ления о природном и социальном мире и тем самым заставить его существовать475. А эта специфическая власть и есть культурный капитал. Хотя одновременно поле культурного производства занимает подчиненную позицию в поле власти, и авторская страт егия позволяет перераспределять власть и осуществлять госпо дство как через личные отношения (социальный капитал), так и посредс твом соответствующих институций, в том числе через такие общие механизмы, как рынок с его генеральным посредником — экономи- ческим капиталом476.

Однако символический капитал можно приобрести, отказавшись от стратегии успеха и выбрав неуспех (точнее, отказав шись от успеха в одной референтной группе для достижения успех а в другой)477. Возможны и другие комбинации, которые соответствуют как тому или иному психотипу личности автора, так и одновр еменно целям и ставкам его социальной стратегии, когда приход ится делать выбор, предпочитая, например, социальный капитал (с лаву) плюс отсутствие экономического капитала (то есть бедн ость) или власть и деньги (социальный и экономический капитал) в обмен на признание своего культурного капитала как незначи тельного (то есть презрение профессиональной среды)478. Существенным оказывается и выбор референтной группы в качестве эталонной , потому что если для одной стратегии предпочтительнее призн ание референтной группы, состоящей из посвященных (то есть пре жде всего культурный капитал), то другая принципиально завис ит от признания массовой аудитории, за которым обычно стоит возмож-

475По Барту, социальные обязательства языка проявляются в письме с особой наглядностью, не отменяющей ее противоречивость, т ак как письмо представляет собой как ту власть, которая есть, так и то, ка к она, власть, хотела бы выглядеть (Барт 1983: 317).

476Бурдье 1994: 215.

477Каждый человек принадлежит к той или иной социальной группе, а точнее — к группам, хотя большинство этих групп не имеют ни самоназвания, ни системы символов, обозначающих их границы. Как полагае т М. Соколов, правдоподобное предположение состоит в том, что самоиден тификация и символика появляются лишь вместе с необходимостью быстро и э ффективно отличать своих от чужих (Соколов 1999: 19). См. также: Fischer 1976.

478Так, Пригов полагает, что в зависимости от личностных особенностей автора различные комбинации параметров успеха обладают разными компенсаторными и рессорными свойствами. Одни жертвуют показат елями МД и УРД ради УКА (то есть самоудовлетворением и деньгами ради кул ьтурных амбиций), другие предпочитают деньги и вполне равнодушны к самоудо влетворению и славе, в то время как для третьих «УРД смывает, вернее, анес тезирует УКА и МД» (Пригов 1998a: 115). Симптоматично, что ситуация предпочтения самоудовлетворения по сравнению с другими параметрами успех а, свойственная обычно тем, кого обходит признание современников, интерпр етируется Приговым как «культурная невменяемость».