Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Рождение индустриального мира.doc
Скачиваний:
0
Добавлен:
21.11.2019
Размер:
714.24 Кб
Скачать

Рекомендуемая литература

Зомбарт В. История экономического развития Германии в XIX веке. – Спб., б. г.

Крейг Г. Немцы. - М., 1999.

Патрушев А. Германская история. - М., 2003.

Перцев В. Гогенцоллерны. – Мн., 2003.

6. Японское «чудо» капиталистического перерождения

«Японским чудом» обычно называют стремительный подъём этой страны в 60-е гг. XX столетия по аналогии с «немецким чудом» - неординарным прогрессом разгромленной во Второй мировой войне Германии. Поздней у японских «чародеев» появились серьезные конкуренты по части «сверхъестественного» в Азии – Южная Корея, Тайвань... Между тем последовательный мистик мог бы найти значительно больше удивительного в самом факте капиталистической трансформации азиатской державы, её успешном усвоении новых правил игры в те времена, когда «за партой» ещё сидели страны, граничащие с лидерами промышленного переворота и имевшие общие с ними культурные корни. Предпосылкам феноменальной модернизации Японии во второй половине XIX века посвящена первая часть главы.

Во второй части речь идёт об особенностях революционно-реформистского пути ускоренной модернизации Японии, начавшегося вслед за свержением режима сёгунской власти и сосредоточением правительственных полномочий у молодых соратников ещё более юного императора. Ни в одной из уже рассмотренных стран государственная власть не играла столь большой роли в индустриально-капиталистической перестройке собственной страны, как в этой дальневосточной державе. И надо сказать, что в целом она оказалась на высоте стоящих перед ней грандиозных задач, хотя заложенный милитаристский уклон в траектории развития страны принёс в дальнейшем немало бед не только соседям, но и самим японцам.

6.1. «Старая» Япония: между Востоком и Западом

Превращение аграрно-княжеской Японии в самую мощную державу Азии, уже в самом начале XX в. сумевшую нанести поражение военной машине Российской империи, конечно, можно объяснить на рациональном уровне, не прибегая к языку мистики. Вместе с тем было бы неправильно считать, что современная наука дала окончательные ответы на все вопросы, связанные с уникально быстрой капиталистической трансформацией этой страны. Напротив, феномен японской истории, способствуя радикальному пересмотру прежней европоцентристской «картины мира», удалению из общественных наук устаревших догм и существенному пересмотру методологических позиций, породил немало новых вопросов, по которым сейчас нет единого мнения у специалистов.

Выход в мировую экономическую элиту представителей «жёлтой расы» нанёс сокрушительный удар попыткам связывать успехи или неудачи человеческих сообществ с их цветом кожи. (Хотя трудно представить, что может переубедить людей, не принимающих во внимание исключительный вклад Китая в становление общечеловеческой цивилизации, но к науке их продолжающееся «творчество» сейчас не имеет отношения). Трансформация на японских островах разрушила популярные в своё время гипотезы, жёстко связывавшие развитие капитализма с культурой христианства. Феномен Японии незримо присутствовал в теоретических разработках конца XIX – начала XX вв., даже если на него не ссылались впрямую. Он, несомненно, усилил уверенность В.Зомбарта, что капитализм может сосуществовать с какой угодно религией. Опыт Японии, а поздней и других переходивших на капиталистические рельсы развития стран дал сильнейший толчок развитию институционального подхода в экономической теории, отводящего решающую роль в процессе социального развития общественным учреждениям и «правилам игры», выработанным теми или иными сообществами.

Ход мировой истории опроверг упрощённые представления о линейности процессов общественного развития, которые, при всех оговорках основоположников марксизма, были свойственны этому, одному из самых влиятельных, направлению социальной мысли. Далеко не все страны, имеющие необходимые для индустриализации природные ресурсы, возможности использовать иностранный опыт и капиталы, смогли преодолеть барьер, отделяющий их от экономически благополучных государств, хоть в какой-то мере повторить «японское чудо». Причём провалы следовали одним за другим не только в странах преследовавших химеры «социалистической ориентации», но и там, где безоговорочно поверили в непогрешимость рыночных рецептов. Современные решения о списании многомиллиардных, безнадежных долгов ряду беднейших государств планеты не стали сенсацией. Они лишь на самом высоком уровне подтвердили крах технократических, идеологических и примитивно коммерческих подходов применительно к решению глобальной проблемы преодоления вопиющего неравенства в условиях жизни отдельных человеческих сообществ.

Как позитивный, так и негативный опыт попыток модернизации в любом уголке мира всегда несёт в себе подсказку или предостережение, было бы желание его воспринять. И в этом смысле знакомство с нюансами модернизации Японии для россиян может быть особо интересным и полезным.

Это ведь только на первый взгляд между Японией и Россией нет ничего общего. Несопоставимы размеры территорий обеих стран, климат, обеспеченность природными ресурсами, состав населения, его религия и многое, многое другое. Но вот что интересно: целенаправленная модернизация на капиталистический лад в России и Японии началась почти одновременно: революция Мейдзи последовала всего лишь через 7 лет после отмены крепостного права в России. Вплоть до большевистского переворота обе страны шли настолько параллельным курсом, что даже успели повоевать друг с другом в начале XX столетия. Значит, сегодняшняя несопоставимость Японии и России не является изначальной, и этот факт делает возможным сравнение форм и методов модернизации с их результатами в обеих странах.

Безусловно, многие специфические черты истории «страны восходящего солнца» предопределила её островная расположенность, разительно отличающая её от преимущественно материковой России. Уже больше века многие склонны объяснять именно этим феномен Японии, сравнивая её защищённость морями с комфортным положением также островной Великобритании в Европе. Однако при всём значении данного обстоятельства его не стоит абсолютизировать: и Филиппины состоят из множества больших и малых островов, но судьба этой страны складывалась совершенно иначе.

В геополитическом плане важным как раз было то, что отделявшие Японию моря, создавая непреодолимые трудности завоевателям с берегов Китая и Кореи, не препятствовали мирным контактам, обогащавшим островную культуру достижениями и ценностями великой Поднебесной империи. Выходцы из Китая и Кореи, наряду с другими восточными монголоидными племенами, а также переселенцами из более южных островов Тихого океана стали особенно активно заселять Японию в IV - III тысячелетиях до н. э. Именно этот сплав народов и лёг в основу японской нации, постепенно вытеснившей более древних обитателей страны – айнов на север острова Хоккайдо.

Определяющее влияние могучей китайской цивилизации стало особенно заметным в середине первого тысячелетия нашей эры, когда вместе с китайской иероглифической письменностью в Японии получили распространение конфуцианство и буддизм. (Складывание государственности и проникновение христианства из Византии в нашей стране относятся к более позднему времени). Последний на удивление органично ужился с «доморощенной» религией островитян – синтоизмом (обожествлением природы), не сливаясь полностью с ним. Имея общих богов, обе религии и сейчас дополняют друг друга, несмотря на то, что духовенство каждой сохранило свою самостоятельность. Однако в основу общественной морали легли, в первую очередь, принципы конфуцианства: безусловное подчинение старшим - родителям, господину, властям, что сегодня находит выражение в демонстративной лояльности японцев к своим нанимателям и государству.

Многие исследователи склонны объяснять относительную лёгкость, с какой японцы приняли «вестернизацию», особенностями их предшествовавшего развития, в котором они видят больше сходства с феодальной эволюцией Европы, чем с застойно-бюрократическим путём классических восточных обществ, прежде всего – Китая. Спору нет: достаточно часто и долго слабость центральной власти и автономность местных правителей в Японии действительно сильно напоминали порядки классического европейского феодализма, но это же присутствовало и в китайской истории! С другой стороны, сёгуны (фактические верховные правители) семейства Токугавы в XVII в. установили такой чиновничье - полицейский режим в стране, что «не показалось бы мало» даже самым властолюбивым императорам в истории Китая. Поэтому осторожней (и правильней) было бы сказать, что социально-экономическое и политическое развитие «старой» Японии шло где-то посредине между двумя названными вариантами, периодически смещая фарватер то к одному, то к другому «берегу».

В целом «старая» Япония внешне не поражала своеобразием иностранцев ни из Азии, ни из Европы. Она представляла собой достаточно типичное аграрное общество со значительным преобладанием крестьянского населения над городским, сельского хозяйства - над промыслами, натуральных форм хозяйствования - над рыночными. Утвердившаяся культура выращивания риса (основного продукта питания японцев) на небольших орошаемых участках – не нуждалась в грандиозном ирригационном строительстве и потому оставалась преимущественно семейным, отчасти внутриобщинным делом, не требовавшим государственного руководства. Расчёты наследственных землепользователей-крестьян с землевладельцами производились собранным рисом в заведомо известной пропорции – до 70 % урожая уходило помещику с особо плодородных участков, от средних – 50 %, а с малоурожайных - от 10 до 30 %.

Островная расположенность страны существенно снижала степень военной угрозы извне, а характер земледелия, как уже отмечалось, не способствовал доминированию государственного начала в повседневной хозяйственной жизни, составлявшего суть азиатского способа производства. В совокупности это и обусловило меньший уровень бюрократизации управления страной, всевластия чиновничьего аппарата, характерных для императорского Китая. Небольшие размеры страны благоприятствовали её довольно раннему объединению под общей императорской властью. Возникшее государство было действительно схоже с раннефеодальными империями в Европе, строилось на принципах вассалитета и не могло предотвратить постоянных столкновений удельных князей – даймё. Слабость императорской власти и отдельных конкретных императоров привели к тому, что фактическую власть в стране ещё в конце XII в. перехватил военный предводитель из рода даймё Минамото, провозгласивший себя высшим администратором – сёгуном. За императорами в системе сёгуната оставались главным образом церемониальные функции. В дальнейшем власть сёгунов стала передаваться по наследству в пределах правившего рода.

В условиях сёгуната окончательно сложилась сословная организация японского общества, более того – она обнаружила тенденцию к окостенению, укреплению социальных перегородок. Высшее место в иерархии занимали даймё и военные дворяне – самураи. Представители этих слоёв имели монополию на владение землёй, занятие высших государственных постов, интеллектуальное и художественное творчество. Многим низшим самураям, находившимся на службе у даймё или государства, приходилось, однако, довольствоваться лишь фиксированным рисовым пайком, его денежным эквивалентом. Некоторые самураи бродяжничали по всей стране, перебиваясь случайными заработками от богатых горожан или даже от крестьянских общин.

Крестьяне, составлявшие около 80 % населения страны, формально занимали второе место в сословной пирамиде. Они были лично свободными людьми, обрабатывавшими свои наследуемые участки на правах бессрочной аренды, расплачиваясь с землевладельцами частью урожая. Конечно, их свобода в сословно-организованном обществе была весьма относительной – по своей воле они не могли менять не только род занятий, но и место жительства.

Третьим по значимости сословием считались ремесленники, а ещё ниже - четвёртое место формально отводилось торговцам. Поскольку и те, и другие были горожанами, чья жизнь определялась умением зарабатывать деньги, то фактической разницы в их статусе не было. Ремесленная деятельность сплеталась в один клубок с торговой, их носители так же, как в средневековой Европе, были объединены корпоративными узами, группируясь в отдельные цехи и гильдии. Внутри этого слоя выделялись своим богатством оптовые купцы (особенно из Осаки), наладившие в XV – XVI вв. торговые связи с Китаем и Кореей. С задержкой минимум на столетие, в сравнении с предындустриальной Европой, развитие рыночных отношений способствовало коммерциализации жизненных установок части высшего сословия, появлению «новых даймё» (по аналогии с «новыми дворянами в Англии), энергично взявшихся за создание транспортной и торговой инфраструктуры в своих владениях в надежде получить доходы от оживления рынка.

Примерно такой застали Японию её первые посетители из Европы – португальские купцы и мореходы, достигшие её берегов в середине XVI в. по подсказке уже познакомившихся с ними китайцев. Вслед за ними острова посетили испанцы, голландцы, англичане, французы. Первые партии иностранных визитёров были достаточно благожелательно встречены местными властями, поскольку до прихода европейцев многие товары из Старого Света, вроде огнестрельного оружия, перепадали в Японию из «третьих рук» и были весьма дорогостоящей диковинкой. При желании, которого у японцев никогда нельзя было отнять, многому можно было и научиться у пришельцев – той же практике длительных плаваний в открытом океане.

Однако достаточно скоро настроение японских чиновников стало меняться в худшую сторону. Более раскрепощённые в своём поведении европейцы становились «дурным примером» для японцев, угрозой традиционному образу жизни. К тому же португальцы и испанцы развернули здесь активную и небезуспешную миссионерскую деятельность, обращая не столь уж фанатичных приверженцев традиционных религий в лоно католичества. Окончательно терпение власти лопнуло после того, как принявшие христианство южные даймё развернули войну против центрального правительства.

Большинство иностранцев были выдворены из страны, торговые связи оборваны, церковные миссии закрыты, христианство запрещено. Единственными каналами связи с внешним миром остались китайское и голландское представительства в Нагасаки. (Такие же последователи Конфуция – китайцы «развратить» японцев, естественно, не могли, а исключение из списка выдворенных голландцев было сделано отчасти потому, что из всех европейцев у последних было меньше всех желания заниматься миссионерской работой, будь-то в Америке, Африке или Азии. Кроме того, голландцы оказали помощь сёгуну в подавлении вышеупомянутого восстания). Подтверждая серьёзность своих устремлений к самоизоляции, сёгунат Токугавы под угрозой смертной казни запретил выезд японцев за границу и даже само строительство кораблей, способных на такие плавания. Многие японцы, торговавшие в это время в Юго-Восточной Азии, оказались отрезаны от родины.

Курс на искусственную самоизоляцию являлся органической частью общей стратегии сёгунов дома Токугавы, предназначенной обеспечить стабильность в стране, исключить саму возможность продолжения междоусобных войн в рядах правящей элиты и «на корню» пресечь потенциальные претензии других социальных групп на управление страной. Именно в это время сословному строю Японии власть пытается придать кастовую завершённость (знай «сверчок свой шесток»). Однако, не доверяя и феодальной элите, сёгунат старается контролировать каждый «шаг и вздох» родовитых сановников через чиновничьи структуры, тайных осведомителей, средневековые требования к аристократам жить определённую часть года в конкретных местах, исключавших возможности ведения какой-либо заговорщической деятельности. Выражаясь по-современному, налицо было превращение Японии в полицейское государство. Режим оказался способным пресекать феодальные войны, тормозить социальные перемены, но достигаемая таким путём стабильность имеет и другое название – застой, сделавший страну беззащитной перед динамично индустриализировавшимся Западом.

Когда в 1853 г. командор вошедшей в Токийский залив тихоокеанской эскадры США Мэтью Перри потребовал открытия японских портов для американского торгового флота, местным властям было нечего противопоставить его главному аргументу в виде наставленных на город корабельных пушек. (В том же году началась Крымская война, закончившаяся военным поражением крепостнической России от коалиции, возглавляемой Великобританией и Францией, имевшим схожие внутриполитические последствия). Вслед за вынужденным подписанием торгового договора с американцами Япония уже не могла отказать в том же и другим великим державам.

Тот факт, что сёгунская власть «потеряла лицо», скрыть от населения было так же невозможно, как принять появившиеся в портах «бледнолицых» за коренных жителей или китайцев. Проявивший слабость тиран обречён. Это ещё в китайской глубинке могли верить официальной версии, что какие-то варвары из Европы появляются в Китае, чтобы выплачивать дань Поднебесной. На окружённых морями островах таких глубинок было немного, да и не в них решались судьбы страны. Хотя сёгун продержался у власти ещё полтора десятка лет, полученная им пощечина существенно усугубила внутренний кризис в стране, «ползуче» нараставший в течение всей первой половины XIX века. Ситуация в конце 50 – 60 гг. была очень похожа на ту, что пережила Россия между поражением в Крымской войне и Великими реформами Александра II. Сложившиеся порядки формально никто не отменял, но фактически их всё больше стали игнорировать. Общественные ожидания перемен сплетались с чувством оскорблённого национального достоинства.

В полицейских государствах, будь то николаевская Россия или сёгунская Япония, создание сколько-нибудь широкой и внятной оппозиции было затруднено. Однако разница в условиях всё же существовала. Если в России единственной альтернативой реформам «сверху» был русский бунт, «бессмысленный и беспощадный», то в Японии осмысленное недовольство политикой правительственным курсом концентрировалось при дворе императора. По отношению к последнему сёгунат, естественно, не мог действовать столь же беспардонно, как по отношению к остальным жителям страны, тем более, что формально именно император являлся главой государства для миллионов японцев, именно его фигура обожествлялись в синтоизме.

Волевой и умный император Муцухито (Мацухито), его ближайшее окружение смогли возглавить стихийный протест японцев и направить его в желаемое для себя русло. Уже на следующий год после своей коронации партия сторонников 16-летнего монарха в 1868 г. заставила сёгуна отречься от власти и передать её императорской фамилии. Для Японии началась новая эпоха Мейдзи (Мэйдзи) - «просвещённого правления». Так пожелал обозначить суть своего властвования сам император, по традиции обязанный с восхождением на престол принять новое, соответствующее личному настрою имя. Муцухито, правивший до 1912 г., своё тронное имя полностью оправдал – быстрые и радикальные перемены в японском обществе при всей их неоднозначности уже при его жизни стали необратимыми.

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.