Gruzia_v_puti_Teni_stalinizma_-_2017

большинство населения страны, против меньшинств, которого здесь можно только коснуться, это встречающаяся в отношении всех многонациональных государств позиция отожествления или амбивалентности в сополагании между крупнейшей национальностью, «легитимирующей существующий государственный порядок», структурным или количественным большинством и наднациональным целым. Это выражается, скажем, в критике Слёзкина в адрес национальной политики, если он воспринимает русский язык как якобы «естественный» язык многонационального государства, не осознавая, что – например, в Грузии – русский не без основания воспринимается в качестве колониального языка. Многоступенчатость национальностей в советском контексте не может быть проигнорирована. Не «коммунальная квартира», как у Слёзкина, а кукла, матрешка, представляется нам подходящей для этого метафорой: в матрешке под названием Советский Союз скрывается (наряду с прочими) кукла «Грузия», в которой, в свою очередь, имеется, например, кукла «Абхазия», где, со своей стороны, также находятся меньшинства, живущие в Абхазии.

Кроме того, мы считаем отделение национальной и репрессивной политики, которое предпринимает рецензентка, нецелесообразным. Наш методический подход заключался, напротив, как раз в том, чтобы посредством агрегирования документов выявить связь между обоими уровнями.

Ю. Обертрайс: Второй достойный внимания предмет критики относится к шести напечатанным интервью с жителями деревни Чашми. Здесь авторы указывают в качестве постановки вопроса на своё намерение пройти по следам обстоятельств репрессий 1930-х гг., покончить с замалчиванием темы и ввести её в контекст общей советской политики, в особенности коллективизации. Но широкомасштабной оценки интервью не последовало; сами составители книги отмечают, что первоначальной целевой установки им достичь не удалось. К сожалению, источники мало информативны, что объясняется как отбором респондентов, так и характером ведения интервью. Обращение к детям или другим членам семьи с вопросами о переживаниях родителей или родственников старшего возраста – это, в принципе, сомнительный способ действий. Очевидно, мало смысла в том, чтобы ставить вопросы о конкретных фактах, как то данных арестов или о чёмто подобном, в таком «обрамлении». Интервьюируемые обоего пола в соответствии с этим часто сталкиваются с завышенными

требованиями и дают краткие, мало информативные ответы. Даже высказывания интервьюируемых по поводу общей ситуации в деревне в значительной части очень шаблонны («Мы жили очень бедно») и в большинстве случаев не позволяют понять, как можно было справиться с повседневностью в условиях насильственной коллективизации и террора. К тому же имеющиеся социальные различия и напряжения в деревне оказываются в интервью скорее скрытыми, чем видимыми. Высказывания, касающиеся взятия под стражу и повседневности террора, также остаются отчасти просто скудными, что и неудивительно, так как опрашиваемые были в то время ещё детьми. Интересно, правда, что респонденты сообщают о длительных процессах в городе, которые затягивались, так как никто не хотел предоставить себя в распоряжение «органов» в качестве свидетеля, несомненно, не столько из солидарности с обвиняемыми, сколько из страха перед возможностью на основании свидетельского показания оказаться самим в жерновах террора. Следовало бы выяснить, о каких процессах шла речь и действительно ли свидетельские показания играли при этом важную роль.

Проведение интервью оставляет, к сожалению, желать лучшего. Все интервью были проведены в течение одного дня, так что (в зависимости от численности интервьюеров) для интервью предоставлялось не особенно много времени, и это тем более сомнительно, что как раз в деревенской среде наверняка целесообразно установить контакт с деревенским обществом спокойно и на протяжении определённого времени.

Во время интервью, и это классическая «ошибка начинающих», спрашивают слишком много и слишком часто, и отчасти ставятся слишком конкретные вопросы, которые могут поставить респондентов под давление необходимости вспоминать точнее вместо того, чтобы позволить им предаться потоку воспоминаний13. При этом, разумеется, мешала смена тем, часто практиковавшаяся интервьюерами. Выводы, которые авторы делают из мало прозрачной и никоим образом не опирающейся на существующую литературу оценки интервью, заходят ввиду этих слабостей при ведении интервью слишком далеко: здесь обнаруживается, что в деревне, по мнению авторов, происходящее переносилось просто как судьба, произошло приспособление к системе и взаимных обвинений не было.

Более содержательными, чем краткие ответы на краткие вопросы, оказались фрагменты в транскриптах интервью, в которых

рассказываются истории, как, например, на с. 576, где Г.Н. Кокрашвили, у которого брали интервью, начинает историю словами «расскажу один случай» и описывает в ней, как он и его дядя в обычной ситуации повседневной жизни были охарактеризованы как «вредители»; он говорит, что это унижение надолго осталось у него в памяти. История обнаруживается и в интервью с Н.A. Кокрашвили на с. 583, подобным же образом начинавшаяся словами «хочу рассказать одну историю». Здесь респондент вспоминает о 1970-х гг., когда он, будучи председателем сельсовета, проявил строптивость в вопросе расселения аджарцев и не захотел уступить для этого, как было предусмотрено, 200 га. В этой ситуации на него обрушилось с обвинениями доверенное лицо Эдуарда Шеварднадзе, который в ту пору занимал пост первого секретаря ЦК компартии Грузии, утверждая, что Кокрашвили своей негибкостью подобен отцу, которого в своё время за это и расстреляли. На такой выпад Кокрашвили ответил, что лучше бы следовало расстрелять её отца вместо его отца. Здесь очень ясно просматривается длинная тень репрессий и в личных столкновениях. Такие «истории» считаются в устной истории особенно ценными, так как они часто содержат детализированную и компактную информацию, которая, отлившись в форму истории или анекдота, сохранилась в памяти и по прошествии определённого периода14.

В ходе интервью с детьми и родственниками жертв террора было бы результативнее задать им вопрос о семейных воспоминаниях, которые, правда, здесь отчасти тоже рассматриваются. Как и кто говорит в семье об ужасных, в том числе и травмирующих, переживаниях? Какую роль играют вещи, связанные с воспоминаниями, вроде писем или драгоценностей? Как обходились с отсутствием мёртвого тела? А как обстояло дело с часто долго длившейся неуверенностью, связанной с местонахождением родственника или родственников? Биографически-нарратив- ный подход, в отличие от избранного здесь тематического, мог бы больше рассказать о том, как респонденты обоего пола и их семьи пережили войну и как продолжалось развитие биографий в послевоенное время, в свою очередь поначалу полное лишений. Это могло бы позволить объяснить, насколько потери, понесенные в результате террора, оказывали отрицательное влияние на шансы индивидуального и семейного развития, но, по возможности, предоставляли и свободу действий для молодых членов семей, которым приходилось теперь выдвигаться на ответственные позиции среди родных и родственников.

Авторы: Действительно, интервью должны были быть подготовлены и проведены более профессионально. Юлия Обертрайс называет здесь существенные недостатки.

Ю. Обертрайс: В заключение остается выразить надежду, что результаты, представленные в предлагаемой книге, на основании исследований подобной интенсивности по другим советским республикам могут быть в ближайшее время классифицированы ещё лучше. Здесь следует подумать прежде всего об Украине, архивы которой недавно стали доступными полностью.

Перевод с немецкого: Валерий Брун-Цеховой

3. Критика соавтора

В. Фойерштайн15: Моя оценка содержит две части. Первая часть касается проекта, в котором я участвовал, но в некоторых пунктах не мог согласиться. Я отослал свои возражения ещё до сдачи в печать. Они не были приняты, так что теперь следует несколько изменённая и расширенная редакция этих возражений.

Вторая часть – ответ на неумеренные и целенаправленно оскорбительные нападки грузинских рецензентов, прежде всего в отношении той части публикации, в которой я выступал в качестве соавтора. При этом следует указать на многочисленную неправильную информацию и изложения с грузинской стороны. Тем не менее я не всегда разделяю мнение моих коллег.

Я был привлечён к работе над проектом, в частности, потому, что в 2007 г. в рамках публикации «Языковое богатство колхов. Исследования по южно-кавказскому языку и культуре мингрелов и лазов» обстоятельно занимался мингрельской и лазской культурной автономией. К исследовательской работе, результат которой предлагается вниманию читателей, я был привлечён позже. Концептуальный подход и направленность уже были установлены. Редактирование текста возлагалось преимущественно на Марка Юнге и Даниеля Мюллера. К тому же общий текст, написанный всеми четырьмя сотрудниками, был бы нереалистичен.

В течение многих лет я занимаюсь историей, языком и этнологией мингрелов и лазов. Для этого было необходимо масштаб-

ное полевое исследование в Турции и в Грузии. Я обратил внимание и на другие этнические группы.

Неизвестные до сих пор документы в этом проекте, посвящённые этносам Грузии и их судьбе во время Большого террора, в высшей степени интересны и обогащают науку. Особенно это касается этнической группы лазов. С результатами исследований обязательно должны ознакомиться представители этносов, которые сегодня для понимания собственной идентичности обращаются к своей истории. Только академической дискуссии недостаточно.

А грузинской науке стоило бы заняться и одиозным прошлым, игнорировавшимся на протяжении длительного времени. Необходимо, чтобы за этой работой последовали дальнейшие исследования. Можно, например, ожидать новых научных результатов по этническим группам Грузии благодаря обширному Архиву Марра в Академии наук в Санкт-Петербурге, а также актам турецкого консульства в Батуми, хранящимся в Анкаре.

«Этнос и террор»

В некоторых центральных пунктах я не могу согласиться с текстом, предложенным коллегами. Выяснение статистической степени репрессий я не считаю убедительным по следующим причинам.

Следственные дела, которые могли бы дать дальнейшее представление об этнической соотнесенности, были в значительной степени уничтожены при пожаре здания КГБ в Тбилиси.

Не следует исключать, что, возможно, имели место соображения или даже предписания касательно количества приговариваемых, не безусловно типичных для этнически ориентированной репрессии.

Авторы: При выборе жертв имело место тесное сотрудничество между периферией и центром. Так, Москва накануне начала массовых преследований призвала края и области указать численность лиц, в отношении которых на местах были необходимы репрессии. 8.07.1937 Грузия передала в Москву число – 2981 человек. В приказе НКВД № 00447 от 30.07.1937, в который в качестве ориентира вписывались все цифры, переданные с периферии, Грузии был щедро выделен Москвой контингент преследования в количестве 5000 человек, который, однако, по инициативе или запросу Грузии в ходе операции неоднократно увеличивался, а именно – в общей сложности более чем в четыре раза, дойдя до

21 030 чел16. Тем самым нельзя автоматически исключать фактор этнической принадлежности.

В. Фойерштайн: Мы не знаем точного географического распространения репрессии. В отдалённых горных регионах аресты были едва осуществимы из-за топографии и климата, например в Сванетии, которая из-за сильных снегопадов часто оказывалась на протяжении полугода отрезанной от внешнего мира. Во время Большого террора проезжих дорог там не было.

Авторы: На основании протоколов «троек» географическое распространение преследований поддаётся реконструированию вплоть до уровня района. Кроме того, в протоколах применительно к каждому лицу указывается место рождения, а часто и род деятельности в данное время. С помощью этих трёх данных и другой индивидуальной информации из протоколов местожительство человека в большинстве случаев поддаётся относи-

тельно однозначной локализации, отчасти даже до уровня деревни17.

В. Фойерштайн: Неизвестно, сколько людей вовремя исчезли из розыскных списков или смогли скрыться в высокогорных регионах Кавказа.

Авторы: Насколько мы знаем, «чёрных списков» не было. Напротив, НКВД отрабатывал свои реестры и с помощью опросов свидетелей, а также представителей элиты и простых людей на местах раскрывал других «нелояльных» лиц.

В. Фойерштайн: Следует также точно учитывать структуру населения. Лазские поселенцы в Абхазии состояли преимущественно из мужчин молодого и среднего возраста. Людей преклонного возраста было мало. Женщины и дети по сравнению с Лазистаном также представлены недостаточно. Наряду с небольшой группой политических беженцев значительную часть лазов, вероятно, составляли рабочие-мигранты, за которыми ещё не последовали их семьи. Отсюда при статистическом рассмотрении с неизбежностью вытекает более высокая степень репрессий, что, однако, не свидетельствует о более жёстких репрессиях. То же самое преимущественно касается и турок.

Авторы: Мы прилагали усилия, чтобы в значительной степени учитывать и это.

В. Фойерштайн: Численность мингрелов составляла в 1937 г. приблизительно полмиллиона человек. По всей вероятности, благодаря вмешательству Лаврентия Берии, который сам был мингрелом, Большой террор проявился в Мингрелии куда менее

сильно, чем в остальной Грузии. Интересам Берии вряд ли соответствовало принятие на себя роли особенно жестокого палача среди своих земляков. Если бы степень репрессий по отношению

кмингрелам была меньше, она должна была бы, если рассматривать статистически, применительно к грузинам, наоборот, возрасти. Так как мингрельское происхождение, как правило, выводится из типичных окончаний фамилий, соответствующее исследование могло бы привести к более точным результатам.

Авторы: Здесь мы можем только согласиться.

В. Фойерштайн: Большую роль играл донос как обязанность каждого гражданина. Не следует исключать, что доносчики вознаграждались конфискованным имуществом обвиняемых.

Авторы: Применительно к массовым преследованиям в Грузии нельзя реконструировать, какую роль играл донос, из-за отсутствия следственных дел. Наши предшествующие исследования по Украине, Алтайскому краю и Тверской области показали, однако, что значение доносов в ходе массовых преследований переоценивается. Можно с уверенностью сказать, что донос не вознаграждался конфискованным имуществом. Скорее, дело вновь и вновь доходило до утаивания конфискованного имущества сотрудниками НКВД.

В. Фойерштайн: Приговоры за доказанную контрабанду, бандитизм или прочую криминальную деятельность следовало бы вычесть из общей суммы.

Авторы: Мы не убеждены в «нейтральной» оценке контрабанды, бандитизма или прочей криминальной деятельности. Сочетание причин играло определённую роль и здесь. Кроме того, эти преступления карались не законным судом, компетентным для подобных ситуаций. За них наказывали внесудебные органы,

ктому же непропорционально жестоко.

В. Фойерштайн: Чрезвычайно высокий уровень смертности турецких ходжей объяснялся не этнической принадлежностью, а религией, против которой велась беспощадная борьба. Принадлежность к запрещенной организации дашнаков автоматически подразумевала смертный приговор, причём не играло никакой роли, шла ли речь об армянине или йезиде.

Авторы: В соответствии со своим подходом мы подчёркивали, что из сочетания приписок возникал особенно высокий уровень преследований по отношению к определённым группам. Репрессии по отношению к представителям религий приобретали при этом в порядке исключения даже геноцидальный характер,

так как ходжи находились под сплошным подозрением. Едва ли ещё осуществлялись поиски с точки зрения индивидуальной вины – нет, производились широкомасштабные аресты и осуждение всех священнослужителей.

В. Фойерштайн: Искандер Циташи необычно резким образом критиковал грузинский национализм, вновь и вновь обращая внимание на положение лазов. Эта активность человека, не принадлежавшего к лазскому этносу, и его предполагаемая близость к отравленному в декабре 1936 г. абхазскому партийному руководителю Нестору Лакобе обосновывали более сильное репрессирование многочисленных лазов примерно с весны 1938 г. Во времена, предшествовавшие этому моменту, репрессирование происходило скорее «незаметно». Следовало бы учитывать и поведение тех, кто находился «на руководящих уровнях».

Авторы: С этим мы согласны без всяких «но» и «если», однако и сами так же излагали сказанное.

В. Фойерштайн: Не в последнюю очередь обнаруживаются причины личностного свойства. Абхазы были ненавистны Берии. С основоположником мингрельской культурной автономии, Исааком Жванией, Берия намеревался свести счёты с 1925 г. после столкновения в грузинской газете «Комунисти». Это касается и Искандера Циташи, в то время как видные сторонники мингрельской и лазской культурной автономии остались совершенно незатронутыми. Надлежало бы сначала рассмотреть, каково было отношение к отдельным этносам 1-го председателя «тройки», а впоследствииминистраюстиции ГрузииГоглидзекакдругаБерии.

Следует, таким образом, выяснить и причины личного свойства. Как жилось бы лазскому этносу в условиях Большого террора, откажись Искандер Циташи в своих письмах от повторной резкой критики?

Авторы: Личные мотивы мы не принимали во внимание, так как они труднодоказуемы, во всяком случае на основании имеющейся совокупности источников.

В. Фойерштайн: Отдельные малые этнические группы Грузии и по сей день явно недостаточно изучены исторической наукой. Но чем меньше в количественном отношении такое сообщество, тем сильнее сказываются ошибки в статистике.

Авторы: Критические замечания обнаруживают тенденцию в принципе поставить под сомнение наш подход. Правда, мы, как и прежде, убеждены в его допустимости.

В. Фойерштайн: Таким образом, для установления убедительной степени репрессий следовало бы заблаговременно выяснить многочисленные вопросы. Должна быть составлена своего рода «инвентарная опись» исторических и этнологических фактов и обстоятельств 1937 и 1938 гг. – задача, едва ли поддающаяся решению исследователями.

Представление русскоязычных оригиналов в исключительно грузинском переводе никоим образом не удовлетворяет научным требованиям. Общеизвестный для историка принцип ad fontes («к источникам». – Пер.) должен иметь силу и применительно к Грузии, которая располагает более 150 годами научной традиции использования русского языка. Ни один историк в Германии не стал бы довольствоваться немецкими переводами, если имеются оригиналы на английском или французском языках. Знание русского языка не только допустимо для каждого грузинского историка, но и входит в набор инструментов, которыми он ежедневно пользуется.

Тот, кто на обложке с копирайтом прочитает имя переводчика Владимира Луарсабишвили, получит наряду с указанием на архив в связи с отдельными документами, гласящими «Оригинали. Маканаце набечди тексти» (Оригинал. Машинописный текст») совершенно неправильную информацию. В действительности надпись должна была бы быть такой: «Картули таргамани. Оригинали русул энаце. Маканаце набечди тексти (Грузинский перевод. Оригинал на русском языке. Машинописный текст). Это имеет силу и для многочисленных пометок в примечаниях, если в документе, например, имелось подчёркивание красными или чёрными чернилами или чёрным карандашом. Что толку читателю в этих указаниях, если он не узнаёт о действительно подчёркнутом русском тексте. Было бы легко издать русские оригиналы в виде копий и в грузинском переводе. Предлагаемым же способом доводится до абсурда дальнейшее научное исследование, опирающееся на источники.

Переводчик был, очевидно, перегружен обстоятельным текстовым документом № 11 (Документеби, с. 45–56) о лазах. В 11 местах мы находим вопросительные знаки [?] в грузинском переводе, хотя при условии более глубокого знания лазского и турецкого языков эти вопросительные знаки оказываются излишними.

Авторы: Мы занимаем менее критическую позицию в вопросе перевода документов на грузинский язык, как того желает Архив Министерства внутренних дел, поскольку документы на языке оригинала в русском издании публикации доступны18.

В. Фойерштайн: Объёмистый текст о лазах, который Искандер Циташи приложил к своему письму в адрес Димитрова, ответственные редакторы «Документеби» опрометчиво выдали за работу Института языка и мышления им. Н.Я. Марра Академии наук СССР. Это напрашивается и применительно к большой части текста. Правда, указания в тексте на 1934, 1935 и 1936 годы, т.е. на время после смерти Н. Марра, ставят это соотнесение под сомнение. Проект текста мог бы писать также Искандер Циташи, или он редактировал и доработал проект, составленный Институтом им. Марра. Представления Марра и Циташи (ученик Марра) вряд ли могут принципиально различаться.

Из последнего опубликованного учебника лазской культурной автономии «Okitxušeni Supara» 1937 г., ответственным редактором которого был сам Циташи, мы узнаём, что состоялась первая конференция по лазскому языку. Дата не сообщается. Учитывая многолетние занятия Циташи языком и культурой лазов, было бы возможно предположить, что он – автор документа № 11. Разыскания в Архиве Марра в Академии наук в Санкт-Петербурге могли бы, по всей вероятности, разъяснить вопрос об авторе. К сожалению, языковое сравнение текста русских оригиналов исключено из-за имеющегося только грузинского перевода.

В предисловии к «Документеби» (с. 6) следует исправить маленькую ошибку. Документ № 5 относится не к лазам, а к введению в Абхазии газеты на грузинском языке.

Моя критика в адрес этого проекта касается также русского правописания названий народов, для которых с давних пор стали употребительными немецкие формы, т.е. Adscharen, а не Adžaren, Batsen а не Bacbi, йезиды а не Eziden, Aserbaidschaner а не Azerbajdžaner

Необходимо сделать несколько замечаний по поводу развития Kartveloba (грузинство, от грузинского слова Картли – Грузия. – Пер.) в Грузии.

Конечно, условия для грузинства, самосознания, отмеченного националистическим влиянием, не могли бытьсозданы в обстановке Большого террора. Они были уже к концу XIX ст. разработаны и доведены до сведения общественности грузинскими политиками, учёными, литераторами и священнослужителями. Основанная же в конце декабря 1936 г. Грузинская Советская Социалистическая Республика могла ещё сильнее продолжать реализацию грузинства. Примерно годом позже с ликвидацией мингрельской и лазской культурных автономий «консолидация» стала на шаг ближе.