Gruzia_v_puti_Teni_stalinizma_-_2017

процедуры не функционировали, и у советских граждан по сути не было спасения от всесильного произвола политической полиции. Цитируя Заруски, они пишут: «Право как система государственного регулирования» было аннулировано и отчасти заменено бюрократически-авторитарной регулирующей системой» (155). Однако, утверждают они, это «ни в коем случае не значит, что была установлена деспотия» (155). Авторы, безусловно, имеют право на подобное утверждение, но при этом они не разъясняют, что имеют в виду под деспотией, возражая Заруски. Непонятно также, что сам Заруски понимает под деспотией, если не считать намека, что это некая «бюрократически-авторитарная» система. Есть авторы (Грациози, Хлевнюк), которые придерживаются мнения, что, начиная с Большого террора, сталинская диктатура приобретает деспотические черты, учитывая всё сужающийся круг власти вокруг Сталина и его ближайших сподвижников. Эта трактовка, тоже определяющая сталинизм после 1938 года как деспотический, идёт, однако, дальше «бюрократически-автори- тарной системы», делая упор на почти тотальной персонализации власти. Было бы интересно узнать, согласен или не согласен Юнге

стакой формулировкой сталинского правления. Если эта книга будет переиздаваться, было бы полезно дополнить её более развернутым рассуждением на тему деспотии.

Авторы: Понятие «деспотия» применялось в соответствии

сопределением, предложенным Карлом Виттфогелем11. Он описывает деспотию как форму господства, в которой решающее значение имеют произвол и настроение повелителя. Перенося названную позицию на Советский Союз, Грациози и Хлевнюк следуют названному персоналистскому подходу, чтобы описать реализацию сталинского господства в 1930-е гг. Непредсказуемость и внезапные шаги вождя представляются характерными для системы, которая, прежде всего в условиях Большого террора,

отличалась произволом, включая действия правоохранительных органов12.

Впротивоположность этому мы намеревались показать, что временное объявление «права как государственной системы регулирования» утратившим силу не может служить доказательством того, что Сталин осуществлял перестройку системы, ориентированную на интересы его личной власти. Другими словами, с помощью этого изменения не произошло, на наш взгляд, установление господства произвола, ориентированного на любые действия определённой личности, или деспотии, подог-

нанной под личность Сталина. Несомненным остаётся при этом, что сталинский «вождистский режим» был существенно усилен в результате прихода на место «права как государственной системы регулирования» «бюрократически-авторитарной системы управления», структуру и логику которой мы и описываем13.

В принципе нам представляется, что сложные государственные структуры и формы господства, характерные для современности, не могут описываться с помощью таких понятий, как «деспотия» или «произвол», включая и инфляционно поиздержавшиеся подобные понятия. Постольку мы согласны и с идущим именно в том же направлении критическим рассмотрением Дэвидом Ширером понятия «террор», хотя мы по-прежнему используем это понятие14. Но, когда мы отмежёвываемся от фиксированного на элитах подхода Роберта Конквеста, обозначение «Большой террор» служит нам только для временного ограничения периода массовых преследований с августа 1937 г. по ноябрь 1938 г.

Д. Ширер: Спор вокруг чисток и массовых операций также только выиграл бы от некоторых уточнений. Юнге и Клдиашвили отмечают, что в случае Грузии не прослеживается чёткого различия между массовыми репрессиями и чистками элиты: «тройки» часто выносили приговоры по делам людей, которых можно отнести к политической, социальной и культурной элите. Однако в конце этой главы они сами себе противоречат, признавая, что в судах по большей части рассматривались персональные дела, касающиеся представителей советской элиты. Эти судебные процессы сопровождались обычно внушительной документацией, многочисленными допросами, вызовами свидетелей и представлением доказательств в суде. Для «троек» же, напротив, было характерно ускоренное делопроизводство без длительных судебных слушаний (153). Конечно, никакого строгого правила относительно социального статуса осужденных судом либо «тройками», не было, хотя некоторая закономерность и прослеживается: в судах рассматривались дела более высокопоставленных лиц, чем в «тройках», – хотя бы потому что их можно было использовать как показательные процессы и спектакли для публики. Но принципиальное различие в процедуре между судами и «тройками» всё же существовало. Юнге этого не отрицает, и именно это я имею в виду, утверждая, что чистки проводились против отдельных лиц, а массовые операции – против категорий. Приказ об аресте и осуждении конкретного человека касался именно этого

конкретного человека. Его дело могло разрастись, включив других людей, может, даже многих людей. Количество зависело от результатов допросов и «следственных действий» полицейских органов (и от политического статуса дела), но изначально репрессия была направлена против конкретного человека, арестованного по определённому обвинению. В отличие от подобных дел, массовые операции 1937–1938 годов потому и названы были массовыми, что нацелены были против различных категорий населения, без учёта степени вины каждого отдельного представителя той или иной категории. Самыми известными операциями такого рода были, разумеется, операции, проводимые по приказу № 00447 против кулаков, бывших кулаков, бывших преступников, социально опасных элементов и пр. Всё это были категории, а не отдельные люди. Любой человек, подпадавший под одну из этих категорий, мог быть и был арестован – независимо от того, отсидел ли он уже свой срок, а также независимо от статуса.

Конечно, Юнге прав, настаивая, что оценка лояльности и формальное установление вины каждого отдельного подсудимого были обязательным условием вынесения приговора, не важно, вынесен он судом или «тройкой». Каждый обвинительный приговор, даже если он выносился «тройкой», должен был содержать формальное доказательство вины и оценку лояльности (факт измены родине) осужденного. Однако в случае массовых операций установление вины или факта измены могло происходить в разных формах, как в присутствии, так в отсутствие обвиняемого. Трудно сказать, насколько широко было распространено заочное судейство, но по мере того как власть требовала всё больше арестов, полицейские органы в ряде регионов оказались в ситуации растущего давления: поскорее осудить уже имеющихся арестантов, чтобы освободить место для новых. Они находили всё более изобретательные и эффективные способы – фабрикуя коллективные дела из групп заключённых или заставляя их подписывать полностью выдуманные сценарии измены – чтобы составить необходимый протокол. Конечно, полицейские органы фабриковали следственные материалы и для судов, и для «троек», но разница между чистками и массовыми операциями состоит не в социальном или этническом статусе жертв и не в необходимости установления факта измены. Существовали определённые тенденции в социальной дифференциации, но, как подчёркивают Юнге и Клдиашвили, то, кто в конечном итоге будет судить человека – суд или одна из разновидностей «троек» – определя-

лось множеством обстоятельств. Руководители НКВД могли передавать дела в суд или (реже) суды могли передавать дела «тройкам», как показывают Юнге и Клдиашвили на примере Грузии. Местное (областное и пр.) руководство НКВД могло потребовать перевода дел из ведения милицейских «троек» в кулацкие или по делам национальностей, если эти последние не выполняли свои квоты. Так что разница между чистками и массовыми операциями, по сути, не зависела от статуса жертв. Я никогда этого не утверждал, как никогда не утверждал и то, что разница зависела от наличия или отсутствия следственных протоколов. Безусловно, «тройки» составляли такие протоколы на каждого обвиняемого. Разница, я считаю, касается процедур ареста и вынесения приговора, характерных для судов и «троек». Различия в этих процедурах и позволяют провести четкую грань между чистками, проводимыми путём судебного производства, и массовыми операциями, осуществляемыми по приказам НКВД.

Авторы: Дэвид Ширер лишь последовательно расширяет здесь в противоположность своим прежним публикациям подход, охарактеризованный нами как «дихотомический тезис» – от осуждения до ареста соответствующих лиц. В соответствии со сказанным и в более жёсткой формулировке: как правило, все лица, арестованные за индивидуально совершённые ими преступления, автоматически предавались судам, учреждённым согласно конституции, включая военные суды и трибуналы, или предусмотренным для этого с самого начала. Все остальные лица, согласно Ширеру, задержанные в соответствии с принадлежностью к объективным категориям, как то кулаки, уголовники, духовные лица, белые офицеры, бывшие царские чиновники, дворяне, немцы, поляки, харбинцы и т. д., были выпущены внесудебными органами («тройки», «двойки», Особое совещание) или уже с самого начала предназначались для этого. При аресте представителей этих категорий, по словам Дэвида Ширера, не играло никакой роли наличие или отсутствие индивидуальных обвинений против соответствующих лиц.

В этой связи мы хотели бы остановиться на сформулированном Ширером тезисе, согласно которому «в большинстве случаев» арестовывались только представители элиты за их индивидуальные преступления, а затем их дела рассматривались судами, т. е. не внесудебными органами.

Был ли социальный дисбаланс советского общества, имевший «библейские масштабы» (Дэвид Ширер) в ходе коллективизации

ииндустриализации, в 1937 г. действительно устранён настолько, что посредством судебной системы едва ли приходилось действовать против конкретных представителей низших слоёв, которые обращали на себя внимание поведением, отклоняющимся в социальном и политическом отношении? Разве больше не было, например, колхозников, которые сопротивлялись, выходили из колхозов или критиковали своё начальство, плохо работали, пьянствовали, расхищали социалистическую собственность, распространяли слухи, провоцировали драки?

Введённое Ширером ограничение относительно элит наводит на мысль о выводе, согласно которому массовые преследования с помощью внесудебных органов были «социоцидом» против непривилегированной части советского общества.

Наш следующий вопрос заключается в том, каким образом не все (бывшие) кулаки, уголовники, духовные лица, белые офицеры, бывшие царские чиновники, дворяне, немцы, поляки, харбинцы были арестованы? В чём состоял критерий, согласно которому одни из этих категорий арестовывались, а другие – нет? В противоположность Ширеру в этом отношении приказ № 00447 конкретнее. При всех приведённых здесь категориях следует точно отметить, что преследованиям должны были подвергать-

ся только лица из каждой группы, обратившие на себя внимание15. Следственные дела подтверждают именно эти действия. Индивидуальные преступления, совершённые лицами, лишенными

привилегий, «украшались» причислением к определённым категориям16. Для каждого лица, подлежавшего осуждению, составлялось индивидуальное дело. Групповые дела – исключение. Как правило, опрашивали свидетелей, уличавших индивида. Таким образом, можно утверждать, что лица, лишенные привилегий и, соответственно, занимавшие низкое положение и обращавшие на себя внимание индивидуальными социальными и/или политическими отклонениями, арестовывались и затем относительно гибко распределялись по категориям, в зависимости от запроса

инеобходимости17.

Низкий статус автоматически означал передачу внесудебным инстанциям. Применительно к арестованным представителям элиты ситуация складывалась тяжелее. Только по специальному запросу разрешалось передавать их дела после ареста не судам, учреждённым в соответствии с конституцией, как это первоначально и было предусмотрено, а внесудебным инстанциям18. Ведь осуждения во внесудебном порядке означали

меньше контроля, меньше расследований, и в этой мере мы настаиваем на нашей формуле: для распределения между различными репрессивными инстанциями решающее значение имел статус индивида, а не категория, правда, с большой проницаемостью сверху в середину и снизу в середину, т. е. от Военной коллегии к кулацкой тройке и двойке и Особому совещанию и от милицейской тройки в середину. Мы не оспариваем того, что в результате бюрократизации произошли деиндивидуализация

икатегоризация, хотя и с ограничением, что это, даже если в виде определённой иерархии, имеет силу для обеих целевых групп, элиты и населения, лишенного привилегий. Благодаря этим дверям социальные, территориальные, экономические и этнические интересы обеспечили доступ к процессу репрессий. Определённую роль мог сыграть и садизм, могли использоваться индивидуальные конфликты и сводиться личные счёты.

Тем самым массовые преследования не являются для нас ни социоцидом, ни геноцидом, а в высшей степени выборочной, бюрократической процедурой, которая пыталась достичь объективности и, соответственно, рациональности посредством дифференциации.

Д. Ширер: Уточнения заслуживает ещё один момент, касающийся, как мне кажется, некоторой путаницы в использовании социальных категорий разными авторами в разных разделах книги. Так, Юнге и Клдиашвили в своей главе утверждают, и это было отмечено выше, что оценка лояльности была непременной составной частью приговора, вынесен он судом или «тройкой». И далее делают вывод: «Таким образом, мы можем говорить о преимущественно социальной мотивации репрессий [1937–1938 годов]» (147). В этом утверждении нет ничего особенно спорного, если не считать того, что оно противоречит утверждению Юнге из написанного им раздела, касающегося статистики. Там он делает вывод о том, что «социально мотивированные репрессии играли в Грузии меньшую роль, чем в регионах, привлеченных… для сравнения» (82). Кроме того, тезис о преимущественно социальной мотивации идёт вразрез с главной мыслью раздела об этносе

итерроре. В нем Юнге и его соавторы говорят о важности этнического фактора в плане мотивации грузинских репрессий (233, 258, 333, 344–346). Возможно, эти несовпадения являются таковыми только на первый взгляд и происходят оттого, что разные разделы книги писались разными авторами. Тем не менее все эти выводы следовало бы пояснить или контекстуализировать.

Авторы: В результате делегирования значительной части компетенций по осуществлению преследований из Москвы на периферию в Грузии, как и в других местах, факторы местного свойства могли обрести важное влияние. Так как борьба за власть в Грузии шла и вдоль этнических линий – компактно селившиеся меньшинства против грузинского центрального правительства, ориентированного на гомогенизацию вокруг титульной нации, этнический фактор играл здесь особенно большую роль, даже если социальное и оставалось категорией более высокого уровня.

Д. Ширер: Раздел «Этнос и террор» занимает центральное место в книге. В его основе лежит статистический анализ примерно 25 тысяч дел в рамках протоколов «троек» и «двоек». Этот анализ отличается четким структурированием и детализацией, включая этническую принадлежность жертв и распределение репрессий по географическим областям – особенно, что касается соотношения между сельским населением, городским и жителями трансграничных районов и диаспорами. Анализ также учитывает такие факторы, как социальный статус и время проведения репрессий в разных областях и среди разных групп. Юнге и Мюллер приходят к выводу, что, несмотря на бесспорную значимость этнического измерения чисток, о геноциде или какой-то расистской подоплеке речи быть не может. Они не нашли никаких указаний на то, что власти в Тбилиси пытались полностью уничтожить какую-либо этническую группу или что в их мотивации присутствовали понятия биологического превосходства или высшей и низшей расы. Авторы считают, что грузинское руководство, полностью подконтрольное Лаврентию Берии, использовало репрессии избирательно для консолидации главенствующей роли этнических грузин в республике. Делалось это путём целенаправленных атак на те или иные группы, с тем чтобы ослабить некоторые негрузинские этнические элиты в городах или уменьшить преобладание каких-то групп в сельских и приграничных районах. Подобная чистка в дальнейшем помогла бы провести «грузинофикацию» этих районов. По мнению авторов, грузинская модель этнических репрессий почти полностью соответствует сталинскому пониманию этнической гегемонии в национальной республике титульной нации, которой должны подчиняться меньшие этнические группы.

Выводы авторов вытекают, главным образом, из статистического анализа, и они намеренно расположены в книге позади это-

го анализа. Но их выводы основываются не только на статистике. Авторы внимательно изучили работы Сталина по национальному вопросу и письма и записки Берии к Сталину по этому поводу. Юнге и Мюллер пришли к выводу, что бериевское понимание и подход к осуществлению чисток были близки сталинским идеям о путях формирования нации. Иными словами, Берия, руководствуясь сталинскими принципами национальной политики, использовал репрессии, чтобы создать такую Грузию, в которой доминировали бы этнические грузины. Более того, грузинская модель репрессий была тесно связана с предшествующей национальной политикой грузинских властей, проводимой ими уже с начала 1930-х годов. По выражению авторов, этнические репрессии 1937–1938 годов лишь ускорили и радикализовали долговременную политику этнической гомогенизации грузинской нации, которую осуществляла партийно-государственная верхушка республики (346).

Авторы: Хотя этнический фактор и важен с нашей точки зрения, но это проявляется во взаимодействии с другими аспектами, находящими общий знаменатель в усилении грузинской центральной власти в Тбилиси. Разрушение клиентельных региональных сетевых структур, состоявших из этнических грузин, и тем самым слом таких потенциальных региональных противоборствующих структур, к которому Тим Блаувельт с полным основанием причисляет и попытку Жвании создать в Мегрелии локальный центр власти, шло бы в том же направлении. Постольку простая дихотомия «грузины против меньшинств», как уже неоднократно подчёркивалось, была бы сужением нашей позиции.

Д. Ширер: Неоднозначный характер этих выводов не мог не вызвать споров, особенно с учётом современного замороженного конфликта между Грузией, Осетией и Абхазией, и этот современный конфликт сыграл немалую роль в восприятии и последующей дискуссии вокруг рукописи книги. Большинство грузинских историков, связанных с проектом, выступили категорически против публикации главы об этносе и терроре. Двое рецензентов заняли нейтральную позицию, а один предложил всё же опубликовать главу в грузинском издании, с тем чтобы читатели судили сами. Это была довольно храбрая позиция, учитывая браннооскорбительный характер большинства комментариев. Критики обвинили Юнге и его коллег в сознательном манипулировании статистическими данными с целью разжечь антигрузинские на-

строения. Одна группа заявила, что эта глава «продиктована нео- фашистско-реваншистской идеологией» (453). Другой рецензент обвинил авторов в том, что они исповедуют «сепаратистскую и кремлевскую идеологию, направленную против целостности грузинского государства и грузинского этноса» (403). Он же, не жалея красноречия, заявил, что оскорблен за «древнейший» грузинский народ, «гордящийся своей толерантностью», который представлен в книге «палачом всех без исключения народов». Таким образом, пишет этот критик, «предпринимается попытка дискредитации грузинского народа в глазах мировой общественности» (402). Ещё одна группа грузинских историков причислила Юнге и его коллег к рядам «фальсификаторов» грузинской исто-

рии (469).

Подобные заявления суть лишь грубая буффонада, выкрики самочинных блюстителей национальной гордости. Читая их, задаешься вопросом: по какому праву эти авторы заявляют, что говорят от имени «грузинского народа»? Кто они такие, чтобы знать, что думает и чего не думает «грузинский народ»? Эпитеты типа «фальсификаторы» или «неофашистско-реваншистский» отдают идеологическим шовинизмом в духе советской риторики, которую их авторы так демонстративно клеймят. Подобные комментарии лишь выставляют в смешном свете тех, кто их делает, но рано или поздно им придется взглянуть в глаза неприятной правде.

При том, что большинство смехотворных претензий не заслуживают внимания, среди них есть два возражения по существу. Один критик спрашивает, если допустить, что грузинские лидеры действительно применяли репрессии для укрепления грузинской гегемонии, то где «конкретный итог» этих действий: «…Разве в Грузии завершился процесс национальной консолидации? Хоть чуть-чуть продвинулся процесс национальной консолидации в Грузии? Искоренились сепаратистские тенденции?»

Авторы: Нам представляется неоспоримым, что консолидация грузинской нации, означавшая усиление грузинского центрального правительства и сопутствовавшее этому одностороннее доминирование титульной нации, действительно достигла в 1937–1938 гг. успехов, причём немалых. Большой террор представляет собой жестокую кульминацию в процессе смены парадигмы, в котором больше не продвигалась, в том числе и вербально, равноценность различных национальностей, и уж совсем не с помощью дальновидного и активного содействия со сторо-

ны государства. Дала себя знать логика «хозяина в своём доме»,

всоответствии с которой меньшинства в лучшем случае ещё терпели в качестве «гостей», но всегда делегитимировали как полноправных граждан. Наоборот, несомненно, верно, что дело не дошло до полного элиминирования сепаратистских тенденций, о чём свидетельствуют конфликты 1956, 1978 и с 1988 гг., прежде всего в Абхазии, а также в Южной Осетии и Аджарии. Но тот факт, что названный конечный результат не был достигнут, не опровергает движения к этой цели; аннулирование многих мер сталинского времени (1937–1938 гг.), предпринятое после 1953 г., имеет серьёзное касательство к сохранению или восстановлению потенциала сопротивления по меньшей мере со стороны «полутитульных» национальностей. В этой ситуации национальности снова могли обрести определённые возможности в качестве факторов политики Москвы против клана Берии и тем самым опереться на опыт времен до 1937 г., когда поворот в сторону Москвы был равным образом возможен. Угнетательский, ориентированный на принуждение характер «консолидации» – поэтому и употребляется понятие, на наш взгляд, преуменьшающее подлинное значение этого термина, всегда заключал в себе зародыш обратной реакции. Когда после 1953 г. давление ослабело, освобождение от предписанного включения в упомянутую гегемонию тбилисского центра. Затем длинная тень политики 30-х и 40-х гг., ориентированной на гомогенизацию вокруг титульной нации, показала своё воздействие ещё раз

в1988–1991 гг., проявившись в неспособности грузинских элит предложить по меньшей мере убедительное решение для недопущения дезинтеграции грузинской нации, ответственность за которую несут и они.

Д. Ширер: По мнению того же автора, репрессии были направлены не против целых диаспор, а против отдельных представителей этих диаспор, и именно поэтому этот процесс не перешел «критический рубеж» и не повлек кардинальных изменений в этническом балансе республики (450–451).

Авторы: Количественный аргумент правилен в той мере,

вкакой даже в рамках массовых преследований не последовало сплошного физического уничтожения или полной депортации, как, например, в ходе войны против так называемых «наказанных народов». Тем не менее весьма значительное в количественном отношении ослабление именно элит меньшинств как раз для групп, находившихся на ранней фазе национальной мобилизации,