Gruzia_v_puti_Teni_stalinizma_-_2017

В отношении Абхазии остаётся ещё раз подчеркнуть, что здесь поведение, отклоняющееся в количественном и качественном отношении, каралось особенно жёстко, хотя применительно к большинству абхазов речь шла о группах населения с низким социальным статусом. Этим лицам заметно чаще вменялись в вину националистические происки. Это резкое отличие от нашей эмпирической формулы «низкий статус = меньшее преследование, высокий статус = большее преследование» мы объясняем сознательными или несознательными стремлениями повернуть вспять зашедшие далеко вперёд процессы формирования наций и быть в состоянии с меньшими нарушениями превратить вожделенную территорию в колонию. Именно ввиду бризантности темы мы применительно к абхазам добивались дополнительных статистических оценок, которые включали многообразные попытки репрессивной бюрократии дискредитировать абхазов, подвергавшихся преследованиям. Кроме того, была увеличена численность рассмотренных отдельных случаев. Исследование каждого отдельного случая на основе следственных дел, чего требует рецензентка, было бы желательно, но оказалось невозможным по указанным причинам.

Рецензент: Бесперспективны и интервью с семью очевидцами из одной грузинской деревни (C. 277–316). Они никак не способствуют лучшему пониманию событий 1937–1938 гг.

Авторы: С помощью интервью мы пытались показать, что наряду с большим числом прямых жертв существовали и другие группы жертв, а именно – обратить внимание на то обстоятельство, что также сыновьям и дочерям, жёнам и другим близким и дальним родственникам, даже на протяжении нескольких поколений, пришлось бороться с психическими и психологическими последствиями государственного дисциплинирования населения, что особенно тяжело в условиях тесного пространства деревни. Следовательно, наша задача заключалась в том, чтобы обозначить непосредственные индивидуальные и общественные последствия террора для близких родственников и сверх того указать на долгосрочное воздействие.

Рецензент: Важные вопросы остались в исследовании незамеченными. Как, собственно, отбирались жертвы, когда летом 1937 г. начались репрессивные кампании? Проводился ли отбор целенаправленно или осуществлялся случайно? Какую роль играли при этом картотеки органов безопасности, в которых были учтены люди, неугодные с политической и социальной точки

зрения? Какую роль играли доносы? Почему Большой террор прекратился осенью 1938 г.? Может быть, не осталось больше врагов, которых надлежало уничтожить?

Авторы: Рецензентка ставит здесь основные вопросы, касающиеся исследования сталинизма. С материалом, доступным в Грузии, на них, однако, нельзя ответить. В отличие от других регионов, например, Украины или России, в Грузии, как уже упоминалось, уничтожены материалы по оценке ситуации (сводки) и инструкции, а также и преобладающая часть актов, фиксирующих преследования. Поэтому для данной кавказской республики исследователи во многих областях зависят от статистической оценки. Но по крайней мере в отношении поставленного вопроса о произволе и целенаправленности преследований эти оценки дали приемлемые результаты. Правда, и на основании существенно более полных украинских и российских материалов не просто сделать заключения о том, как в конкретной ситуации выглядел механизм отбора жертв в рамках массовых преследований. Можно сказать, что классические доносы или другая информация, поступавшая в секретную службу и милицию и регистрировавшаяся там (взятие на учёт), как, например, от неформальных сотрудников и агентов, играли подчинённую роль. Важнее были показания свидетелей и «признания» или искусная, характеризовавшаяся манипулированием и пристрастностью, стратегия допросов, к которой прибегали следователи, а также прямое и тесное сотрудничество между секретной службой и милицией и «бенефициарами» преследований в напряжённом политическом контексте поиска ответственных за экономическое, социальное и психологическое убожество 1930-х гг. Даже незначительное отклонение от лояльности наказывалось теперь чрезвычайно жестоко. Свой вклад в быстрое и не отличавшееся особой сложностью «обнаружение врага» внесли также передача репрессивных полномочий от органов юстиции секретной службе и милиции и сопутствовавшие этому упрощение и ускорение следственного производства. В частности, и таким способом открывались возможности для сведения личных счётов..

Авторы уже рассматривали интересный вопрос о том, почему террор был прекращён как раз осенью 1938 г. Их основной тезис заключается в том, что военная опасность, наконец всерьёз воспринятая советским режимом поздней осенью 1938 г., существенно способствовала прекращению кампании преследований5. Правда, грузинские документы непригодны для того, чтобы

хоть как-то способствовать такой дискуссии, поскольку начало иокончаниекампанииполностьюбыловрукахмосковскогоцентра.

Рецензент: Проведя отбор материала и оценку имевшихся в их распоряжении источников, Марк Юнге и другие историки совершили, вне всякого сомнения, новаторскую работу, которая может, во всяком случае, быть исходным пунктом для дальнейшего исследования массовых репрессий в Грузии. Последнее слово на эту тему никоим образом не сказано. Многое в исследовании проблематично и неудовлетворительно, в первую очередь жёсткая фиксация на цифрах и процентах и склонность авторов, основываясь на предположительно «объективных» данных, делать выводы о предположительно «рациональных» намерениях грузинского руководства. Авторы прельстились суггестивной силой цифр и позволили ей победить себя. В высшей степени раздражает односторонность угла зрения: в то время как преследование многочисленных меньшинств подробно анализируется, именно репрессии против грузин, титульной нации республики, не было подвергнуто обстоятельному исследованию. Около 13300 грузин пали в 1937–1938 гг. жертвами чисток. Марк Юнге, вероятно, сказал бы об этом: если смотреть на проценты, т.е. на численность жертв относительно величины национальности, абхазцы с 1,03 % должны были заплатить более высокую кровавую дань, чем грузины с 0,67 % казнённых. Поэтому репрессирование абхазцев было «хуже» преследования грузин. Ну и что же толку в этом жонглировании процентами? Что приобретается с его помощью?

Перевод с немецкого: Валерий Брун-Цеховой

2. Квоты против территориализации

Ю. Обертрайс6: Предлагаемый том представляет собой существенный вклад в исследование Большого террора в Советском Союзе. Заслуживает благодарности способность устоять перед искушением привлечь в качестве объясняющих категорий антипатии между отдельными большевистскими руководителями, как это неоднократно, но в конечном счёте малоубедительно проис-

ходило со ссылкой на Сталина и другие крупные фигуры московских партийных и государственных структур. Не предпринималась также попытка в эссенциалистской манере приписать закавказским народам какие-либо особенности. Подход, согласно которому Закавказскому региону приписывается определяющая сила как пространству, характеризующемуся специфической культурой насилия, также не используется7.

Авторы и составители книги смогли добиться значительных успехов в исследовании сталинизма. В первую очередь они представляют детализированный и тщательно проанализированный материал, который в развёрнутой форме отображает террор в советской республике Грузии. К тому же здесь обнаруживаются важные соображения и приемлемые системы доказательств по двум вопросам исследования. С одной стороны, речь идёт о тезисе, касающемся этнизации террора на протяжении 1937–1938 гг., т.е. о доминировании этнических критериев при выборе жертв террора. Авторы подвергают этот тезис критике. После обстоятельного и содержательного изложения позиций по данному вопросу они на основании использованного ими грузинского материала аргументируют положение, в соответствии с которым значение этнических критериев хотя и чрезвычайно увеличивалось, но, как правило, эти критерии выступали в сочетании с уже

ипрежде значимыми политическими и социальными критериями,

ипоэтому их нельзя отделять от всей совокупности различных факторов. Несколько сложный, но вполне очевидный вывод из анализа, предпринятого в настоящем томе, заключается в том, что, с одной стороны, в результате террора имели место грузинизация, укрепление и консолидация титульной нации. Это происходило благодаря сокращению влияния других этнических групп, например посредством депортаций, а также благодаря тому, что республиканское руководство во главе с Лаврентием Берией активно использовало возможности, которые предоставляла политика террора. С другой же стороны, тезис об этнизации террора в конечном итоге отвергается: этническая принадлежность была скорее предлогом для взятия под стражу, нежели причиной этого,

итолько во взаимодействии с другими категориями оказывалась достаточной для осуждения внесудебными органами или Военной коллегией.

Второй вопрос, о котором даёт представление книга, имеющий существенное значение для исследования сталинизма, это вопрос о взаимодействии руководства в Москве, которое, несо-

мненно, управляло террором, с партийными и государственными инстанциями, органами тайной полиции и юстиции на низшем уровне, в данном случае прежде всего в республиках. В то время как в одной из отраслей исследования фокус концентрируется на Сталине и его окружении и, следовательно, на Москве, согласно аргументации других авторов динамика террора возникала в значительной степени снизу, особенно под действием рвения в процессе выполнения и перевыполнения лимитов на аресты и расстрелы (обычно оно подстегивалось страхом за собственный пост и свою жизнь)8. Авторы убедительно аргументируют здесь в разных местах и в скомпонованной форме в заключительной части свою позицию, согласно которой террор следует рассматривать в контексте общей советской политики. Политика же эта осуществлялась в равной степени Москвой и Тбилиси. Такое общее направление главного политического удара в том виде, как его обрисовывают составители книги и как оно сохранялось в неизменности во время террора, было нацелено на окончательное осуществление коллективизации сельского хозяйства, на охрану внешних границ и до некоторой степени также на предотвращение опасности появления «пятых колонн» с учётом грозившей войны, равно как и на продолжение привилегированного содействия титульным национальностям (C. 602). Дело не только в том, что это политическое единомыслие не позволяло возникнуть противоположности между центром и периферией. Сотрудничество в ходе реализации мероприятий террористического характера породило собственную динамику и даже дополнительно укрепило связь между Москвой и Тбилиси. Террор в качестве объединяющих уз между центральным и республиканским правительствами – этот тезис будут, вероятно, обсуждать будущие исследователи.

Авторы не боятся ясно назвать в данной связи ту ответственность грузинского руководства за террор, от которой нельзя отделаться задним числом со ссылкой на приказы из Москвы.

Наряду с этими заслугами следует, однако, указать и на слабости книги. Первый серьёзный предмет критики касается применяемой авторами концепции национальной политики. В книге неоднократно напоминается о том, что после фазы этнографической регистрации многочисленных народностей Советского Союза в 1920-е гг., которая, видимо, ассоциируется авторами с плюрализмом и отсутствием репрессий, в 1930-е годы последовало скорее явное содействие титульным национальностям, много-

кратно упоминавшееся национально-государственное строительство в советском контексте, вместе с репрессивной активной государственной политикой в отношении этнических меньшинств (с. 222). Это противопоставление якобы нейтральных 20-х «инвазивным» 30-м гг. упускает, правда, из виду, что основные черты коренизации оставались в силе с начала 20-х гг. Коренизация имела при этом, как известно, два главных направления. Она представляла собой, во-первых, позитивную дискриминацию в отношении местных кадров во всех общественных и политических сферах, которая имела целью засвидетельствовать отказ от угнетательской политики царизма, а также противодействовать на месте нехватке надежных кадров. Во-вторых, следует назвать развитие (титульных) национальностей, их наделение «комплектом» атрибутов, которым надлежало характеризовать нацию, в том числе, наряду с ясно очерченной территорией, прежде всего письменным языком, высокоразвитой литературой, подобающим историческим нарративом с некоторыми видными личностями, оставившими заметный след в истории. Конечно, при этом в 1920-е годы дискуссии на тему, как в каждом случае должны выглядеть данные атрибуты, пока ещё велись в более критическом тоне и более открыто, нежели десятилетием позже. Но уже в этот период определились направления для продолжавшегося позже национально-государственного строительства: стоит подумать, к примеру, о начавшемся в 1920-е гг. и завершившемся в 1936 г. разделении больших регионов Закавказья и Центральной Азии на союзные республики с соответствующими долговременными последствиями в виде проведения границ или о стандартизации письменных языков, в том числе украинского, которую практиковал Николай Скрипник. Конечно, данная «конструктивная» сторона национальной политики, которая вследствие процессов демаркации, селекции и стандартизации была вполне эксклюзивной, в 1930-е гг. вновь и вновь перечеркивалась кампаниями репрессий, особенно в 1932–1933 гг., когда в нескольких республиках подверглось преследованиям целое поколение активных проводников национально-государственного строительства, ко-

торым был без основания вменен в вину «буржуазный национализм», направленный против советской системы. Эти преследования представляли собой горькое поражение для идеи и практики национально-государственного строительства, осно-

ванного на самоопределении. И всё же принципы коренизации остались, на мой взгляд, в неприкосновенности, и тот факт, что

отныне в восточных республиках речь шла, как отметил Терри Мартин, о silent korenizatsiia (тихой коренизации), т. е. не особенно афишируемой официально, не противоречит сказанному9. Основные положения, согласно которым руководящие посты в партии, экономических структурах, системе образования и других сферах следовало предоставлять представителям местных этносов, а также продолжать развитие национальностей, обладавших определённым статусом, прежде всего титульных национальностей, остались в силе, причём в принципе на все последующие десятилетия вплоть до развала Советского Союза10.

Большой террор, что касается его воздействия на коренизацию, определённо представлял собой явление иного порядка, нежели преследования, имевшие место в начале 1930-х гг. Дело не только в том, что он, будучи массовым террором, больше не ограничивался элитами и мог затронуть целые группы национальностей, но, как представляется, он был менее целенаправленным

втом, что касалось политики национально-государственного строительства в соответствующих республиках. Так, например,

вУзбекистане объектами репрессий стали сразу два поколения политически активных личностей – джадидисты и первое поко-

ление полностью коммунистических местных кадров во главе с Файзуллой Ходжаевым и др.11. Чрезвычайно суровые репрессии,

имевшие место во всех республиках, были равноценны ликвидации руководящих органов республик12. Но они меньше, чем в начале десятилетия, оказались направленными на тех, кто осуществлял содействие собственной национальной культуре и экономике. В свою очередь, террор был тяжёлым ударом по коренизации с кадровой точки зрения, но её основные черты сохранили свою силу и на этот раз. В пользу такого утверждения свидетельствует прежде всего продвижение местных кадров на посты, ставшие вакантными в результате террора.

Сучётом этого постоянства коренизации, на мой взгляд, мало смысла в ясном различении между 20-ми и 30-ми годами в том, что касается содержания советской национальной политики. Более важно задаться вопросом, какое воздействие оказывали на неё волны репрессий и террора. В какой мере формирование грузинской нации в советском контексте было ограничено террором, насколько он препятствовал этому процессу или даже задерживал его? Здесь авторы «Этноса и террора» дают, как в общих чертах было намечено выше, однозначный ответ: как раз напротив, Большой террор оказывал стабилизирующее воздействие на фор-

мирование титульной нации. И наоборот, это означает – и данный важный вывод можно было бы подчеркнуть сильнее – что меньшие по численности национальности в особой степени проиграли от террора, в том числе и в Грузии, карта этнического многообразия Советского Союза изменилась в направлении гомогенизации.

Авторы: На наш взгляд, следует проводить более значительное различие между пропагандировавшейся политикой и административной практикой. Проведение политики коренизации политическим руководством в Москве никогда не прекращалось официально, оставаясь в силе «в принципе […] до краха Советского Союза». При этом в практике этой политики можно констатировать очень отчетливые различия на отдельных этапах, а именно в отношении как её интенсивности, так и качества. Важный пункт заключается при этом в нарастающей дифференциации на два или даже более иерархических уровня, на что в конце концов намекает и рецензентка, говоря, даже если только очень неопределенно, о «национальностях, наделенных определённым статусом, в первую очередь титульных». Таким образом, одна из наших важнейших задач заключается в том, чтобы установить различие между титульными национальностями (в данном случае грузинами), титульными нациями второго ранга, имевшими автономию на территории Грузии (абхазы, осетины, аджарцы) и нетитульными группами и национальностями, пребывающими в диаспоре. Различие между 20-ми и поздними 30-ми годами заключалось в том, что в 1920-е гг. концепция коренизации применялась также, причём сравнительно сильно, по отношению к малым, а также титульным нациям второго ранга, имевшим автономию на территории Грузии, и соответственно нетитульным группам, а с поздних 30-х гг., напротив, была почти полностью ориентирована всего лишь на титульные национальности. В соответствии с этим Мартин констатирует, что тихая коренизация после 1932 г. сильно сократилась, хотя и не была прекращена. Поэтому концентрация на непрерывности концепции представляется слишком односторонней.

Политика 1920-х гг. равным образом была при этом иерархически организованной, административной, а частично и репрессивной. Идеализация этой фазы не являлась нашим намерением. Наша задача состояла не в том, чтобы утверждать, что репрессий не было, а в том, чтобы указать на перемещение компетенций и акцентов.

Основная проблема подхода, сформированного Терри Мартином, Юрием Слёзкиным и другими, с которым мы, как представляется, снова сталкиваемся у рецензентки Юлии Обертрайс, заключается в значительном сведении национальной политики к дихотомии между имперским центром и «меньшинствами» без уделения достаточного внимания градации среди меньшинств, сильно иерархизированной в результате расстановки реальных акцентов, а также территориализации и принятии этнического обозначения народа, составляющего большинство населения, в качестве обозначения страны. Такая позиция заявляет о себе, например, уже в названии работы Мартина, если он говорит об «империи позитивной дискриминации» и тем самым проводит параллель со США, где «позитивная дискриминация» означает содействие меньшинствам с помощью квот, облегчения доступа к государственным институтам, правительственным учреждениям, партийным постам и т. д. для определённых расовых и этнических меньшинств, а именно афроамериканцев, выходцев из Латинской Америки и коренных американцев. В США, однако, это содействие не привязано к территориям, как в Грузии или других советских республиках, т. е. оно не ограничивается определёнными территориями, и территорий, на которых, например, выходцы из Латинской Америки обладают преимущественными квотами за счёт других меньшинств. Для сравнения: узбек в Узбекистане мог извлечь выгоду из коренизации, узбек же в Казахстане – нет; напротив, там он даже подвергался особой дискриминации.

Происхождение проблемы заключается, вероятно, в том, что по мере нарастания временного интервала в наблюдении западных исследователей как национальная проблема Советского Союза воспринимались отношения между московским центром с его «русификаторскими тенденциями» и республиками с их усилиями осуществить суверенитет титульных наций в их сфере влияния. Приверженцем этих стремлений к суверенитету титульных наций считался, кстати, до конца властвования Сталина грузин Лаврентий Берия, которому в ходе его процесса в 1953 г. вменялось в вину, в частности, содействие «буржуазному национализму». Классическим примером на последнем этапе существования Советского Союза была замена первого секретаря ЦК Компартии Казахстана, казаха Динмухамеда Кунаева в декабре 1986 г. совершенно чуждым стране русским Геннадием Колбиным, сделавшим карьеру на Урале. Кунаев на протяжении десятилетий, как это было принято и в других республиках, до-

бился предпочтения представителей титульных наций в кадровой политике, в то время как часть казахов в населении ввиду депортаций и внутренней миграции в СССР составляла всего лишь около 30 %. Они превратились в меньшинство на своей родине – в принципе, это тот же феномен, который имел место в Абхазии. Смещение Кунаева вызвало жестоко усмиренные националистические волнения, ещё и сегодня отмечающиеся как начало независимости Казахстана. Издавна существовавшие в Казахстане и других среднеазиатских и кавказских республиках межэтнические конфликты, существенно обострившиеся из-за этонократических тенденций титульных наций и смягченные в результате вмешательства Москвы, едва ли воспринимались извне в качестве таковых вплоть до перестройки. На переднем плане рассмотрения национальной политики стоял диагноз «политика русификации», направленная против титульных наций и отвергавшаяся ими.

Но в своей работе на тему «этнос и террор» авторы ставили задачу указать на глубинные исторические корни и формы межэтнических конфликтов. В этом смысле сравнение советской национальной политики с концепцией позитивной дискриминации в США мало подходяще.

Более плодотворным представляется сравнение с резервациями «коренных американцев» в США и соответственно коренных народов в Канаде, где привилегии действительно имеют территориальный характер. Эти территориальные преимущественные права никогда, однако, не назывались «позитивной дискриминацией» или хотя бы связывались с ней. Ещё в 1930-е гг. американский штат Миссисипи был населен преимущественно афроамериканцами, но федеральные ведомства в Вашингтоне не провозгласили его афроамериканским государством. Проведение параллелей между США и Советским Союзом, провоцируемое употреблением понятии «позитивная дискриминация», согласно которому СССР представляется преувеличенным случаем американской практики квотирования, мы рассматриваем как в высшей степени проблематичное. Территориализация и ясная иерархизация меньшинств в отношении территорий – особые признаки советской национальной политики, причём проявляющиеся действительно повсюду, несмотря на подчёркнутые нами различия, и затушёвывать их не следует.

Ещё один аспект проблематичной дихотомизации государствообразующая национальность / национальность, составляющая