Gruzia_v_puti_Teni_stalinizma_-_2017

1. Контекст против изменения угла зрения

Рецензент1: С 2009 по 2015 г. Немецкое научно-исследова- тельское общество (DFG) оказывало поддержку проекту по исследованию Большого террора 1937–1938 гг. в советской республике Грузии. В этом проекте участвовали как немецкие историки, так и историки из Грузии и России. Результаты проекта обобщены в предлагаемом томе. Пусть читателя не отпугивает внушительный объём книги. Собственно текстовая часть составляет меньше половины общего объёма в 600 страниц. Том столь обширен потому, что содержит несколько приложений: интервью с очевидцами (C. 277–316); критические оценки по поводу исследования, вышедшие из-под пера двух грузинских и одного западного историка (C. 317–392); фотографии и таблицы (C. 401–564); библиография, глоссарий, список авторов и указатель (C. 573– 604). Марк Юнге, соиздатель тома и автор некоторых статей, входит в число ведущих западных экспертов по истории Большого террора и сталинских массовых репрессий. Едва ли какой-то другой немецкий историк был бы более, чем он, пригоден для того, чтобы координировать и осуществлять проект. Своим исследованием отдельного эпизода Большого террора Юнге и его сотрудники присоединяются к исследовательскому тренду последних лет. Они рассматривают массовые репрессии 1937–1938 гг. в региональном или локальном контексте. В центре исследований не московский центр, а периферия, в данном случае – кавказская республика Грузия.

Как разъясняют во введении Марк Юнге, Оливер Райснер и Бернд Бонвеч, история Большого террора в Грузии была до сих пор едва исследована будь то грузинскими, будь то западными историками. В современной Грузии советское время (1921–1991) считается периодом чужеземного господства и подчинения чужой воле. Грузия рассматривается как жертва советской диктатуры. Юнге, Райснер и Бонвеч подвергают сомнению эту точку зрения. Они обоснованно указывают на то, что именно массовые репрессии 1937–1938 гг. могли быть повсюду осуществлены только с помощью местных партийных органов и органов безопасности. Отсюда возникают два вопроса: были ли грузины во время Большого террора, вероятно, не только жертвами, но также

и палачами? И преследовало ли грузинское партийное руководство при Первом секретаре ЦК Лаврентии Берии, проводя акции чистки собственные цели, отличавшиеся от целей московского центра? Во введении авторы затрагивают не только эти вопросы. Кроме того, они анализируют имеющиеся источники для исследования массовых репрессий в Грузии. Состояние источников отнюдь не идеально: во время гражданской войны 1990-х гг. в стране были уничтожены некоторые важные архивные фонды. Несмотря на это, существует ещё достаточно архивного материала для исследования массовых репрессий. Речь идёт главным образом о протоколах тех (внесудебных) следственных и карательных органов, в компетенции которых и находилось осуществление чисток в Грузии.

Исследовательская группа сконцентрировалась на так называемых массовых операциях 1937–1938 гг., на которые, как известно, приходится большая часть жертв Большого террора. На протяжении десятилетий о массовых операциях не знали, так как они в своё время проводились в тайне, т. е. без показательных процессов и публикаций в советских средствах массовой информации. Только в 1990-е гг. выяснилось, что массовые операции представляли собой важнейшую частью Большого террора.

Под «массовыми операциями» подразумеваются следующие многомесячные акции «чистки»: во-первых, так называемая кулацкая операция (против бывших кулаков и других «антисоветских элементов»); во-вторых, так называемые национальные операции (против иностранцев и национальных меньшинств); в-третьих, милицейские (полицейские) операции против социально маргинализированных и деклассированных групп лиц (уголовные преступники, бездомные, хулиганствующая молодёжь и т.д.). Жертвами этих операций стали с лета 1937-го по осень 1938 гг. несколько сотен тысяч человек. Они были приговорены к смертной казни или к лишению свободы.

На примере исследования массовых операций в Грузии показано, как решение о проведении Большого террора, принятое в Москве, реализовалось на местном уровне. В первой главе (C. 33– 39) Юнге кратко разъясняет, как планировались и осуществлялись массовые операции и какие различия существовали между ними. Во второй главе (C. 42–46) Юнге останавливается на источниках, лежащих в основе исследования. Как уже упоминалось, речь идёт о протоколах следственных и карательных органов, на которые возлагалось руководство массовыми операциями («трой-

ка», «двойка»). Имеется почти 300 протоколов, в которых зафиксированы данные о примерно 24 тыс. человек. Только в ходе кулацкой операции в Грузии были арестованы и обвинены приблизительно 21 тыс. чел. Так как протоколы не полностью сохранились, следует исходить из того, что общая численность подвергшихся преследованию и осуждённых может быть гораздо больше 24 тыс.

В главах 3 и 4 (C. 47–84) Юнге подвергает информационный материал количественному и качественному анализу. Персонализированные данные, содержащиеся в дошедших до нас протоколах, были введены в базы данных, чтобы сделать возможной статистическую оценку. Юнге в каждом случае отдельно оценивает данные по кулацким, национальным и милицейским операциям. Как явствует из сохранившихся протоколов и других дополнительно привлечённых источников, в 1937 и 1938 гг. в Грузии были осуждены по меньшей мере 25 340 человек, из них 43 % приговорены к смертной казни, а 57 % к лишению свободы. В 1937 г. население Грузии составляло примерно 3,4 млн чел. Тем самым жертвы репрессий составляют 0,75 % населения. Юнге оценивает данные в соответствии с различными показателями (пол, возраст, уровень образования, социальное положение, социальное происхождение, политическое прошлое). Он приходит к не особенно ошеломляющему заключению, согласно которому в Грузии, подобно и Советскому Союзу в целом, жертвами массовых репрессий становились прежде всего простой народ и «маленькие люди» (рабочие и крестьяне; мелкие служащие; социальные аутсайдеры). По мнению Юнге, три массовые операции – против кулаков и «антисоветских элементов», против иностранцев и национальных меньшинств, против «социально опасных элементов» – служили ясно распознаваемой цели. Должны были оказаться нейтрализованными и исключёнными те группы лиц, которые считались в самом широком смысле политически нелояльными и неблагонадёжными или слыли «нежелательными» по причинам социального свойства. Этот тезис совпадает с нынешним состоянием исследований, посвящённых теме массовых репрессий 1937–1938 гг.

Авторы: Вопреки распространенному мнению, можно было также статистически или на основании массовых источников подтвердить, что произвольные аресты, как правило, не практиковались. Напротив, можно зафиксировать заметную рациональность2.

Рецензент: Первые главы тома не предлагают тем самым никаких ошеломляющих результатов, а также никакого острого материала для дискуссии. Не примечательна и глава 6, в которой Леван Авалишвили останавливается на отдельных национальных операциях в Грузии. В ходе этих операций, осуществлённых в различное время, в поле зрения НКВД оказались поляки, немцы, греки, иранцы и представители других меньшинств, живших на грузинской земле. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что жертвами национальных операций стали меньше людей, чем можно было ожидать для такой полиэтнической, расположенной на периферии, республики, как Грузия.

Седьмая глава, «Этнос и террор» (C. 157–276) – самая обширная в томе и, бесспорно, самая взрывоопасная. Марк Юнге и три его соавтора задаются вопросом о том, существовала ли в Грузии связь между террором и национальной политикой. На территории Грузии в течение многих веков рядом и вместе друг с другом жили многочисленные этнические группы. Все эти этнические группы подвергались в 1937–1938 гг. преследованиям, правда, как показывают источники, в различном объёме. Откуда бралась различная степень репрессирования? Преследовались ли определённые этносы намеренно и сознательно жёстче, чем другие, и если да, то почему? Кто нёс ответственность за это – московский Центр или местное партийное руководство в Тбилиси? Обстоятельноерассмотрениеглавывцеломувелобынасслишкомдалеко.

Здесь представлены только важнейшие тезисы авторов. Юнге и его соавторы представляют точку зрения, согласно которой при преследовании этнических меньшинств были затронуты интересы не только московского Центра (прикрытие границы на южном фланге Советского Союза), но и грузинского партийного руководства вокруг Лаврентия Берии. Определённые этносы – абхазцы, аджарцы, лазы – подвергались серьёзным преследованиям, так как они настаивали на культурной автономии и отказывались от принудительного «включения» в грузинскую нацию. Авторы усматривают тесную связь между террором и национальной политикой в Грузии середины 1930-х гг. Руководство в Тбилиси стремилось к консолидации грузинской нации, причём с помощью использования малых этнических групп, родственных грузинам. Другие, не родственные грузинам этнические группы – армяне, немцы и евреи – стали объектом жёстких преследований, так как они составляли конкуренцию для грузин и были препятствием гегемонии грузин в республике. Грузинское руководство без каких бы

то ни было «но» и «если» использовало начатые Москвой массовые операции, чтобы дисциплинировать или маргинализировать определённые этносы.

Авторы: Создаётся впечатление, что мы выстраивали аргументацию с подчёркнуто этнических позиций: грузины против абхазов, грузины против немцев, грузины против армян и т. д. Скорее, линия «боевого соприкосновения» проходила в другом месте, а именно между тбилисским центром власти и периферией или этническими меньшинствами. Поэтому мы сознательно, насколько возможно, говорим не о «грузинском центре», а, избегая этнической коннотации, подчёркнуто чётко – о «центральном правительстве в Тбилиси». Оно с помощью террора решало задачу устранения географической, экономической, политической и социальной конкуренции, что, правда, – и на этом мы настаиваем – в Грузии имело сильную этническую составляющую или отчётливо обращалось против этнических меньшинств. Ввиду именно не огульно этнического, а продиктованного формированием нации подхода тбилисского центра нельзя стричь меньшинства под одну гребёнку. Следует внимательно рассмотреть, какой экономический и социальный статус и какое прошлое они имели, где они находились с географической точки зрения и какие контакты они поддерживали друг с другом и с Москвой или с Турцией. Кроме того, определённую роль играли религиозная принадлежность и степень сформированности их нации.

Политика навязывания дисциплины и маргинализации по отношению к меньшинствам, которую проводил центр власти в Тбилиси, привела, правда, фактически к гегемонии титульной нации, этнических грузин. В результате проведения этой политики сталинизма оказывалось содействие этнизации сознания в Грузии, последствия чего сегодня, в частности, мешают Грузии превратиться в современное европейское государство. Отчасти можно было бы, на наш взгляд, объяснить этим и грубые ошибки в процессе поиска компромисса с Абхазией и Осетией в конце 1980-х – начале 1090-х гг. Грузинские переговорщики вели себя, говоря словами Андрея Сахарова, как представители «малой империи». Перепечатанная здесь риторика Джемала Гамахарии, Александра Даушвили и группы Метревели дают яркое представление об этом духе3. Россия не преминула воспользоваться ошибками.

Во всяком случае, молодое грузинское государство не пошло своевременно на болезненные, но необходимые уступки в отношении своих меньшинств, чтобы, по крайней мере, попытаться обеспечить целостность своей территории или, как минимум, с поднятой головой покинуть переговоры, действительно могущие быть бесперспективными из-за российских интересов.

Рецензент: Это уж слишком! Соответственно резкой оказалась и реакция обоих грузинских историков, Джемала Гамахарии и Александра Даушвили, критические оценки которых, данные тезисам коллектива авторов, включены в том (C. 318–385). Оба историка не участвовали в проекте. Они вынесли уничтожающий приговор исследованию и тезисам, представленным авторами. Гамахария и Даушвили формулируют свою критику в столь агрессивной, оскорбительной и полемической форме, что у читателя перехватывает дыхание. Несколько вполне обоснованных моментов критики теряются в нагромождении оскорблений и нравоучений. Читатель заглядывает в бездну, в которой видит националистическую ограниченность, теоретико-методическую несостоятельность и значительную неосведомлённость в западных исследованиях сталинизма. Гамахария и Даушвили энергично оспаривают утверждение о том, что грузинское руководство в 1937–1938 гг. преследовало собственные цели и репрессировало определённые этносы, чтобы обеспечить гегемонию грузин и консолидировать грузинскую нацию. Террор, по их мнению, исходил только из Москвы и служил лишь интересам Москвы. Много места в обоих материалах занимает спорный вопрос о том, являются ли такие регионы, как Абхазия и Аджария, «органической частью» Грузии или нет. Гамахария и Даушвили приписывают коллективу авторов намерение задним числом оправдать отделение обоих регионов от Грузии. Даушвили полагает, что о «массовых репрессиях» вовсе и говорить не приходится, так как численность жертв была невелика, будь то в абсолютных или относительных цифрах, т.е. с точки зрения доли жертв в населении советской республики. Как утверждается, преследование меньшинств не было столь интенсивным и широкомасштабным, чтобы межэтнические отношения в Грузии ощутимо изменились. Заключительная точка зрения историка Тимоти Блаувельта оказалась существенно более краткою и благожелательной.

Нет необходимости быть грузинским историком-патриотом, чтобы в процессе чтения понять, что многое в исследовании достойно критики, идёт ли речь о формальном или содержательном

отношении. В первую очередь следует возразить против того, что исследование очень обременительно с точки зрения числового материала. Местами чтение – просто-напросто пытка. Требуется величайшая степень внимательности, чтобы в неразберихе абсолютных цифр и процентных выражений не утратить общее представление о ситуации.

Авторы: С учётом нынешнего состояния исследования сталинизма, которое закоснело в некоторых центральных пунктах, мы сочли необходимым предложить читателю большое, на наш взгляд, количество статистического материала, а также просопрографический подход. Только таким способом мы сочли себя в состоянии создать дистанцию до определённых позиций при интерпретации Большого террора, как, например, до иерархического соотношения между центром и периферией, которое и по сей день пытались критически рассмотреть только так называемые ревизионисты, до темы произвола или целенаправленности преследований, значения военной опасности и в первую очередь до определения значимости этнического фактора в ходе осуществления репрессий.

Рецензент: Помимо этого, есть немало оснований и для содержательной критики. Историческая основа ощутима только отчасти. Коллектив авторов представляет свои результаты и тезисы в значительной степени без контекста; у 1937–1938 гг. в изложении нет предыстории. В томе отсутствует вводная глава, в которой рассматриваются все аспекты, значимые для адекватного понимания массовых репрессий в Грузии: политические и социальные отношения в 1930-е гг.; полиэтническая структура населения; явления, сопутствовавшие коллективизации и индустриализации и ставшие результатами этих процессов; господство Лаврентия Берии в качестве Первого секретаря ЦК Коммунистической партии Грузии и его соперничество с партийным руководителем Абхазии Нестором Лакобой; отношения между Тбилиси и Москвой; личный состав и характер работы грузинских органов НКВД; тенденции национальной политики как на общесоюзном уровне, так и в Грузии; сотрудничество центра и регионов при подготовке массовых операций весной/в начале лета 1937 г. Все эти аспекты вовсе не рассматриваются или затрагиваются только мимоходом. Авторы предполагают наличие у читателя обстоятельной предварительной информации о событиях 1937–1938 гг. Массовые операции не включаются в историю репрессивных кампаний со времён коллективизации. Грузинское партийное

руководство вокруг Лаврентия Берии нигде не обнаруживается в качестве действующего субъекта. Нигде авторы не заглядывают за кулисы. И лица, облечённые политической властью, и палачи неощутимы как индивиды, а исчезают за понятиями вроде «грузинской репрессивной бюрократии» или «бюрократии преследований». Именно потому, что источники из тбилисских властных кругов утрачены или недоступны, авторам пришлось формулировать тезисы достаточно осторожно. С методической точки зрения

ввысшей степени сомнительно, опираясь на статистические данные, делать вывод о мотивах исторических субъектов.

Aвторы: Рецензентка критикует отсутствие контекста в исследовании и предлагает обширную рабочую программу для отсутствующей у нас «вводной главы». Мы, однако, сознательно решились на игнорирование контекста и сразу же совершили изменение перспективы как с содержательной, так и методологи- ческой точки зрения. Этот подход мы считаем в данный момент необходимым. Ведь включение «исторических предпосылок» и изложение «предыстории» означает, несмотря на кажущуюся нейтральность этих понятий, всегда также интерпретацию и фиксацию, нередко «цементирование» устоявшегося, привычных интерпретаций. Именно критика Джемала Гамахарии, Александра Даушвили и группы Метревели, превративших понятийное поле «исторический контекст» в настоящий боевой клич, имевший целью дискредитировать нежелательный угол зрения, показывает, как неглубоко требование рецензентки, на первый взгляд вполне справедливое. Постольку якобы индуктивный образ действий, исходивший из источников, казался более адекватным, нежели сильно дедуктивное включение в нарратив,

всвою очередь весьма спорный. Постольку ссылки на историческое исходное положение устанавливались только в очень ограниченном объёме, где это представлялось особенно необходимым для понимания источников.

Впринципе мы сверх того представляли точку зрения, согласно которой в первую очередь источник диктует, какое пространство и направление должен занимать «контекст». Например, мы рассматривали вопросы коллективизации сельского хозяйства только в рамках прямых воздействий на меньшинства, т. е. описывали, какие возможности предоставлялись тбилисскому центру с полной реструктуризацией экономики землепользования для ослабления меньшинств с помощью целенаправленного распределения ресурсов и увеличения доли титульной нации

в общей численности населения, а также противодействия официальной национальной политики Москвы. В особенности это было продемонстрировано тем, с какими перебоями шёл процесс выделения земли лазам. Берия также выступает только в том случае, если он встречается в источниках; следовательно, в нашем анализе он – сильный человек на заднем плане, который прежде всего в структурном и идеологическом отношении вмешивается в процесс преследований и обращение с меньшинствами. Соотношение между центром и периферией подробно рассматривается в главе «Передача репрессивной власти на периферию», но не как «контекст», а в рамках описания с опорой на источники разделения труда между Москвой и Тбилиси в ходе осуществления массовых репрессий в Грузии.

Один упрёк рецензентки мы не в состоянии полностью отвергнуть. Действительно спорно, можно ли сделать вывод «от статистических данных к мотивам исторических акторов» или, говоря конкретнее, не проблематично ли сделать обратный вывод от фактического осуществления массовых операций к намерениям преступников в Грузии. Правда, в настоящий момент из-за недостатка источников мы не видим другого выхода, как только «привязать лошадь сзади». Насколько это было различимо до сих пор, ни начало, ни осуществление массовых репрессий, ни их окончание не легитимировались и не осмысливались в дискурсивной форме высшим, средним и низшим уровнями преступников из партии и государства.

Рецензент: Тезис, согласно которому грузинское руководство преднамеренно преследовало определённые этносы особенно жёстко, представляет собой чистой воды спекуляцию. Числовой материал не пригоден для того, чтобы послужить опорой столь смелому тезису.

Кратко продемонстрируем сказанное на примере абхазцев (см. табл. 42, с. 524). В Грузии жили в 1937 г. примерно 55400 абхазцев. По достоверным сведениям, преследованиям были подвергнуты 572 человека; 314 из них были приговорены к смертной казни. Оказалось ли умерщвление 314 человек достаточным, чтобы «затормозить» процесс образования абхазской нации? Согласно авторам, в этом и заключалась цель грузинского руководства. Но кем вообще были эти 314 человек? Были ли все они поборниками идеи абхазской нации (если вообще можно использовать понятие «нация» применительно к этнической группе такой незначительной величины)? Следовало бы понаблюдать за каждым расстре-

лянным абхазцем в отдельности; только тогда и можно будет сказать, оказалось ли умерщвление этих 314 человек тяжёлым ударом по абхазскому народу или скорее нет. Такой индивидуализирующий взгляд на жертвы оказался, однако, невозможен, что объяснялось состоянием источников. Правда, авторы то там, то здесь останавливаются на конкретных случаях, представляют отдельные жертвы, но эти немногочисленные примеры не могут претендовать на репрезентативность.

Авторы: Цифровые данные однозначно позволяют сделать вывод о том, что определённые этносы заметно больше, а другие гораздо меньше подвергались преследованиям по сравнению с этническими грузинами. Причины этих чётких различий мы искали в соответствующем географическом, социальном, экономическом и политическом положении этносов4. К тому же мы оценивали данные и по качественным критериям, как то степень репрессирования, социальное происхождение, социальное положение, возраст, партийная принадлежность и т. д., а затем включали в контекст национальной политики на местах в Грузии и московского центра. Дополнительно исследовались типичные примеры жертв. В этом сочетании кроются потенциал и серьёзность наших выводов.

В принципе мы считаем преследования в Грузии как абсолютно, так и по отношению к численности населения важнейшим, весьма значимым событием с далеко идущими общественными последствиями. Это особенно справедливо применительно к абхазам, которые обнаруживают очень высокую степень репрессирования, т.е. преследовались существенно больше, чем в среднем. Наряду с этим исходим из того, что воздействие на широкие слои населения регулируемого государственной бюрократией преследования лиц, каким-либо образом допускавшим отклонения, очень высоко и сверх того обладает сильным устрашающим воздействием. Так, интервьюируемые нами по прошествии 75 лет со времени событий часто забывали названия и численность колхозов в своей деревне, однако без труда воспроизводили полные имена и должности тех лиц, которые были арестованы – отцов одноклассников или представителей местного духовенства и лиц, занимавших политические посты. Таким образом, точно и последовательно принимался во внимание факт ареста и имена арестованных, и мысли о причинах ареста тревожили интервьюрованных до настоящего времени.