Gruzia_v_puti_Teni_stalinizma_-_2017

Указания на «культуркампф» в ходе коллективизации в 1931 г., о чём мы говорили уже в связи с так называемым восстанием в Гудауте, представляются, с одной стороны, существенными и справедливыми, с другой – они содержат, в свою очередь, одностороннюю фиксацию на интерпретационном стереотипе враждебного отношения к модернизации, которое надлежало искоренить радикальным образом.

В принципе в связи со многими местами высказывания, в которых автор огульно обвиняет нас в том, что наши аргументы не являются очевидными, мы хотели бы конкретного изложения и разъяснения его контраргументов. Принципиально правильным является и его напоминание о том, что понятие «демократия» не следует употреблять на западный лад в либеральном или неолиберальном смысле, но, тем не менее, и здесь отсутствует конкретное сопряжение с нашей работой.

Перевод с немецкого: Валерий Брун-Цеховой Перевод с английского: Ирина Давидян

4. Социальная чистка против этнической чистки

А. Савин26: Дискуссия, развернувшаяся вокруг исследования, посвящённого Большому террору в Грузии, касается одной из наиболее болезненных точек советской истории периода сталинизма, а именно вопроса о национальной составляющей массовых операций НКВД 1937–1938 гг. События на постсоветском пространстве наглядно продемонстрировали, насколько взрывоопасным оказалось то наследство, которое оставили творцы коммунистического проекта как народам постсоветской России, так и народам соседних государств, входивших в состав СССР. К сожалению, мины замедленного действия в межнациональных отношениях, заложенные много лет назад, ещё будут долго взрываться, калеча и нанося раны как морального, так и физического свойства. В этой ситуации задача историка заключается в том, чтобы предложить максимально взвешенный и спокойный анализ

проблемы, абстрагированный от актуальной политической ситуации.

Дискуссия между авторами главы «Этнос и террор» и их оппонентами в своей научной ипостаси развивается в рамках концепции этнизации сталинизма. Согласно этой концепции, если в годы революции, гражданской войны и нэпа большевики считали своими главными врагами представителей чуждых «эксплуататорских» классов и групп, то уже в 1930-е, и особенно в 1940-е годы, главными жертвами сталинского режима стали национальные меньшинства и «враждебные» этнические группы. Таким образом, национальный аспект якобы получил в сталинской репрессивной политике приоритет сравнительно с социальным, произошла «этнизация врага».

На первый взгляд может показаться, что основные выводы немецких авторов не выходят за рамки концепции этнизации сталинизма, тем более что представления об этническом характере репрессий периода Большого террора возникли отнюдь не на пустом месте. Действительно, Советский Союз никогда не был той «империей позитивной дискриминации», которую нарисовал в своём исследовании Терри Мартин. Главной задачей национальной политики большевиков была советизация жизни национальных меньшинств в интересах создания социалистического общества. Большевики подошли к её решению сугубо прагматически, посчитав, что «национально ориентированный» вариант советизации будет наиболее действенным. Другими словами, они инструментализировали национализм в своих интересах. Однако специфические «инструменты» осуществления национальной политики, широко применявшиеся в 1920-е годы – генерация партийно-советских национальных элит, «коренизация» органов власти, национально-территориальное административное строительство, которое привело к «расселению» этносов по своим «национальным квартирам» в виде союзных и автономных республик, областей и национальных районов, а также развитие и широкое использование национальных языков в сфере образования и культуры – оказались малоэффективными для решения поставленной задачи. Справедливости ради надо отметить, что «национальному» варианту советизации образца 1920-х годов исторически оказалось отведено не так много времени.

Сопротивление, которое национальная деревня оказала коллективизации, наглядно продемонстрировало партийно-советско- му руководству СССР низкую эффективность национальных

инструментов советизации в условиях «революции сверху». В результате именно коллективизация стала той точкой бифуркации, которая обусловила амбивалентность в сфере советской национальной политики в 1930-е годы. Эта амбивалентность характеризовалась, с одной стороны, постепенным дрейфом в направлении национал-большевизма с его русификаторскими тенденциями. С другой стороны, движение в сторону национал-большевизма не привело к отказу от двух «китов» советской национальной политики – национально-территориального административного строительства и развития национальных языков и культур. В результате даже в своём усеченном виде советская национальная политика продолжала производить настолько позитивное впечатление, что довоенный СССР воспринимался западными историками как «истинный наследник империи Габсбургов» (Марк Мазовер).

Так называемые «национальные операции» НКВД 1937–1938 гг. стали, наряду с первыми довоенными депортациями национальных меньшинств из приграничных регионов, знаковым выражением амбивалентности советской национальной политики 1930-х годов. В своё время автором настоящего эссе была написана статью, специально посвящённая анализу «немецкой» операции НКВД. В этой статье предпринималась попытка доказать, что в ходе национальных операций НКВД основным мотивом репрессий в национальных районах, где немцы проживали компактными группами, была не столько принадлежность к «подозрительной» этнической группе, сколько мотив индивидуальной «вины» осужденных перед сталинским государством. Сотрудники НКВД, как правило, осуществляли целенаправленную предварительную селекцию жертв. В результате большинство жертв «немецкой» операции относилось к «группам риска», постоянно находившимся в поле зрения органов советской тайной полиции. Тем не менее в статье также признавалось, что репрессии по объективному признаку принадлежности к «контрреволюционной» национальности действительно осуществлялись органами НКВД при попытке создания «гомогенных, современных ландшафтов» (Й. Баберовски). Речь идёт о пограничных, столичных и промышленных регионах. В заключение делался вывод о том, что применительно к Большому террору можно говорить о тенденции этнизации карательной политики сталинизма, которая была крайне непоследовательной, неустойчивой, растянутой по времени и переживала постоянные рецидивы возврата к традиционным социальным, классовым и политическим мотивам репрессий.

Если оценивать репрессии в отношении национальных меньшинств в Грузии исключительно в рамках концепции этнизации сталинизма, то я должен был бы скорее оказаться в лагере критиков авторов главы «Этнос и террор». Однако это не так. Благодаря многолетним исследованиям Марка Юнге и его соавторов картина массовых операций НКВД 1937–1938 гг. с каждой новой книгой становится всё более сложной и неоднозначной. Главным

инесомненным достижением изучения «Большого террора в маленькой кавказской республике» является концепция авторов о новом качестве взаимоотношений московского центра и периферии в 1937–1938 гг. Идея историков-ревизионистов о том, что сталинское государство не было тоталитарным (хотя и постоянно демонстрировало свои претензии на тоталитарность), уже не нова

идавно нашла своё подтверждение в многочисленных исследованиях взаимоотношений власти и общества. Но немецкие исследователи сделали новый важный шаг – они продемонстрировали, что московский центр, несмотря на своё маниакальное стремление к контролю, был вынужден делегировать часть своих неотъемлемых карательных полномочий периферии во имя достижения поставленных целей. Произошла, как убедительно доказывают авторы, «регионализация» карательной политики.

Вопрос о том, в какой степени «свобода рук», которую приобрели местные (и не только грузинские) элиты в 1937–1938 гг., обладала новым качеством в сравнении с предыдущими и последующими периодами советской истории, ещё ждёт своих исследователей. Однако несомненно, что политика ассимиляции, осуществлявшаяся партийно-государственным руководством Грузии, должна в первую очередь рассматриваться в русле этой ситуации «трансфера» полномочий, и лишь во вторую – в рамках концепции этнизации сталинизма. Авторы правы, когда, отмечая всю важность «этнической» компоненты репрессий, инициированных Москвой, тем не менее относят чистку в отношении абхазов, аджарцев и осетин в первую очередь на счёт специфических интересов тогдашнего руководства Грузии, стремившегося использовать открывшиеся возможности в целях завершения процесса «гомогенизации» грузинской нации. В итоге чистки, происходившие в Грузии, были отнюдь не тождественны «классическим» национальным операциям, польской и немецкой, но обладали своим новым качеством.

Картина событий 1937–1938 гг. в Грузии не укладывается в прокрустово ложе универсальных шаблонов и одномерных мо-

делей. Она ещё раз подтверждает всю многомерность Большого террора и неспособность адекватно объяснить травматическое советское прошлое посредством «очевидных» черно-белых интерпретаций, которые не опираются на солидный эмпирический фундамент и ограничивают исследовательский ракурс исключительно политикой центра, не говоря уже о транспозиции научной дискуссии в политическую сферу.

Авторы: Совершенно справедливо, что рецензент не относит нас к лагерю тех историков, которые поддерживают тезис об «этнизации сталинизма», то есть тех, кто полагает, что самое позднее начиная с 1938 г. «выявление врагов» осуществлялось по объективным критериям. Согласно этой концепции, обвинение в той или иной враждебной деятельности выдвигалось в отношении ряда этносов a priori.

Как и рецензент, мы считаем, что массовые преследования в отношении национальных меньшинств следовали традиционной схеме чистки советского общества, обусловленной социальными, классовыми, территориальными и политическими мотивами. Мы также безусловно согласны, что именно индивидуальная «вина» играла ключевую роль в селекции жертв. Обезличенное групповое преследование вне зависимости от конкретных обвинений, арест и осуждение только по признаку «чистой» принадлежности к этнической (евреи, немцы, абхазы, осетины, грузины, поляки и т. д.) или социальной (кулаки, священники, уголовники, белые офицеры) группе были скорее исключением, чем правилом.

Наш методологический подход заключается в том, что мы рассматриваем этнический фактор в комбинации с другими (социальными, «классовыми» и политическими) факторами и делаем это из перспективы периферии, а не Центра (Москвы). Кроме того, мы изучаем репрессии в контексте как «местной», так и общесоюзной национальной политики.

«Приобщение» периферии позволило установить взаимосвязь между бросающейся в глаза этнической компонентой репрессий и передачей Центром карательной компетенции республикам, краям и областям в комбинации с ослаблением контроля со стороны центрального аппарата НКВД. Перемещение зоны ответственности на региональный уровень обусловило усиление традиционных специфических стереотипов, издавна свойственных различным группам общества. Эти стереотипы не претерпели существенного изменения в годы советской власти и были, как правило, окрашены этнически (например, «грузинские» евреи –

5. Навигатор

В.А. Шнирельман29: Сегодня сложился определённый дисбаланс в исследованиях сталинских репрессий, и мы знаем много больше о депортациях народов, чем о деталях Большого террора 1937–1938 гг. Этот пробел и пытаются заполнить авторы данной книги. В настоящее время надежно установлено, что главным дирижером террора и показательных процессов был Сталин, который собственноручно подписывал многие протоколы30. Но надо ли связывать это с его «грузинским происхождением», как это делает Й. Баберовски? Можно ли при объяснении террора ограничиваться только личностью Сталина? И можно ли приписывать всё «руке Москвы», как это нередко происходит в новых постсоветских государствах? Ведь террор невозможно было осуществить без соучастников в лице многочисленных партийных и государственных чиновников, а также сотрудников НКВД очень разного этнического происхождения.

Как показывают авторы обсуждаемой книги, кроме Сталина протоколы подписывали и другие члены Политбюро, но этот контроль имел символический характер, а поэтому судьба людей во многом зависела от инициативы на местах (с. 147–152, 156). Впрочем, вопрос о роли центральных контролирующих органов остается не вполне ясным и вызывает некоторые разногласия да- жеуавтороврассматриваемоготруда(ср.с.179–180,183,200–201).

К сожалению, мы до сих пор плохо знаем психологию активных участников репрессий и их мотивы. Что ими двигало – фанатизм или прагматизм, искренняя вера в справедливость своего дела или страх за себя и своих близких? Идёт ли речь только лишь о запросах из Москвы или определённую роль играли и местные инициативы, а если да, то какую именно? Что заставляло местных деятелей проявлять такую инициативу – желание выслужиться, сделать карьеру или спасти свою собственную жизнь? А может быть, зависть или стремление отомстить своему недругу? Или же речь идёт о «банальном зле», об институциональном терроре, о котором когда-то на примере Германии писал З. Бауман? А какую роль играли инициативы с самого низа в виде анонимок, которыми была наполнена та эпоха?

Особенно важным представляется вопрос о региональной специфике – идёт ли речь о бездушной машине, одинаково работавшей в разных регионах, или регионы всё же имели своё лицо?

Именно этот вопрос стоит в центре внимания авторов обсуждаемой книги. Как они справедливо отмечают, наши знания о репрессиях в Грузии страдают многочисленными лакунами. Но то же самое можно сказать и о других бывших советских республиках.

Вопрос этот является сегодня очень болезненным, так как, справедливо обвиняя Центр в проведении жестоких репрессий, местные историки и другие интеллектуалы нередко стыдливо замалчивают преступления республиканских властей. Во имя национальной консолидации они стремятся сделать акцент на единстве нации и общенациональных страданиях, скрывая факты активного участия местной властной элиты в сталинских преступлениях. Впрочем, сталинские репрессии поражают не только жестокостью, но и противоречивостью. Ведь многие из тех, кто принимал в них активное участие, сами рано или поздно становились их жертвами, причём это было характерно как для Центра, так и для отдельных республик. Известно, что из первых лиц республики террор пережили только Л. Берия и М. Багиров. Но это лишь отсрочило гибель, которая настигла их в 1950-х гг.

В связи со всем этим встают и этические вопросы, так как на Кавказе большую роль играют родственные связи. У погибших остались семьи и многочисленные родственники, которым трудно примириться с фактами участия их родных в репрессиях. Они хотели бы воспринимать их в образе жертв, а не палачей. Как в этих условиях поступать исследователям? Надо ли делать акцент на этничности палачей? Ведь, как справедливо пишет Ц. Гительман о деятелях еврейского происхождения, «большинство из них были вовлечены во всё это не как евреи, а как члены партии или члены иных элитных групп»31. Иными словами, речь идёт не столько об этничности, сколько о социальном положении, групповых и семейных связях, институциональных механизмах, но иной раз и о доктринальном фанатизме, заставляющем пренебрегать требованиями гуманизма во имя воплощения идеи. По сути дела, к тому же выводу приводят и данные, проанализированные авторами данной книги.

Как они отмечают, процесс осмысления сталинских репрессий противоречив и далек от завершения. Если до сих пор, говоря о репрессиях, грузинские авторы ограничивались жертвами среди элиты, то в данной книге убедительно показано, что никаких привилегированных групп в Грузии не было – от репрессий страдали выходцы из всех социальных слоев, хотя, правда, в разной степени. Это касается и СССР в целом. Около 20 лет назад я впер-

вые познакомился с этим на примере Ленинграда, где, как оказалось, едва ли не наибольшие потери от репрессий понес рабочий класс. Поэтому «диктатура пролетариата» оказывается демагогическим приемом партийной риторики и не имеет никакого отношения к суровой сталинской действительности. Однако доля разных социальных категорий среди репрессированных в различных республиках, видимо, отличалась.

Как убедительно показывают авторы, в 1937–1938 гг. социальный террор сочетался с национальным. Последнее не стоит путать с «национальной операцией», направленной против национальных меньшинств (диаспор). Если в ходе «кулацкой операции» было репрессировано более 21 тыс. чел., то в ходе «национальной» – чуть более 2 тыс. чел. (с. 64–66, 199–200). Но это вовсе не противоречит тому факту, что в те годы классовая парадигма постепенно сменялась этнической, ибо если с антагонистическими классами было покончено, то этническая пестрота оставалась для Центра проблемой32.

Правда, авторы скептически относятся к тезису об этнизации террора (с. 216). Разумеется, можно разделить их сомнение в том, что такая этнизация произошла внезапно, скажем, если не в годы Большого террора в целом, то в 1938 г. Однако то, что она постепенно происходила во второй половине 1930-х гг. и продолжалась впоследствии, мне представляется несомненным. Постепенность здесь означала то, что поначалу этнизация сочеталась с иными факторами, но роль этих факторов со временем менялась в её пользу. Иными словами, подозрение в нелояльности, поначалу приписывавшееся классовому фактору, постепенно стало приписываться этничности. Похоже, что такую постепенность признают и авторы, подчёркивающие «повышение значимости этнической компоненты», хотя это и не доходило до «биологизации террора», наблюдавшейся в нацистской Германии (с. 344).

Примечательно, что, по приводимым авторами данным, представителям национальных диаспор предъявлялись обвинения в основном в «шпионаже», т. е. в это время «неправильная» этничность становилась подозрительным признаком и грозила репрессиями, хотя формальное обвинение оперировало иными факторами (с. 201–203). При этом основной удар часто наносился по элите, а она в республиках так или иначе имела отнюдь не рабо- че-крестьянские корни. Кроме того, для преследования абхазов и осетин имелись и иные причины, которые авторы связывают с нациестроительством, бросавшем вызов Грузии. Поэтому цель

этих репрессий они объясняют стремлением местных властей к гомогенизации Грузии под эгидой грузинской нации (с. 262– 263). Но ведь это и есть одно из выражений этнизации террора.

Думаю, говоря об этнизации, следует учитывать весь контекст внутренней политики в целом, частью чего и являлся террор. Такой вывод опирается не только на факт репрессий, но на целый комплекс мероприятий того времени, включая паспортную систему, дискриминацию в сфере занятости, политику в области образования, определённую официальную риторику и пр. В грузинском случае особенно показательно отношение местных властей как к Абхазии во второй половине 1930-х гг., что сегодня достаточно хорошо документировано, так и к лазам, о чём до сих пор было малоизвестно (с. 227–244). Речь, в частности, идёт о государственной политике, направленной на сокращение этнического многообразия (с. 226). Ещё больнее репрессии ударили по аджарцам, наказанным за стремление оставаться отдельной национальностью (с. 264–267). Что же касается армян, то, принадлежа к «торговому меньшинству», они страдали от репрессий вследствие совпадения подозрительного для советского государства социаль- но-профессионального положения с этничностью. Поразительно, что много больше других от террора пострадали азербайджанцы, несмотря на их низкий социальный статус и малочисленность элиты. Авторы объясняют это тем, что, в отличие от многих других меньшинств, предыдущие репрессии их практически не затронули (с. 281).

Иными словами, в каждом конкретном случае разные меньшинства преследовалисьподразными предлогами: где-то ключевую роль играла религия, где-то – место проживания, где-то – соци- ально-профессиональный фактор, где-то – историческая память, а также, как пишут авторы, «момент времени» и фактор «географии». Однако за всем этим стояло стремление к языковой и культурной гомогенизации, отвечающей советским представлениям об «этнической нации» (с. 329–339, 346).

Но не только это. Другим фактором была забота о безопасности, и, если ранее главная опасность ожидалась со стороны «уходящих классов», то теперь на первый план выходили «иные этносы» с их партикулярными устремлениями, грозившими советскому единству. В этом плане мне трудно согласиться со стремлением авторов резко обособить Большой террор от последующих этнических депортаций (с. 345–346).