Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория познания. Симвология. Теория символических форм
.pdf
Поскольку объект мысли всегда выходит за пределы мысли
об объекте, не остается «надежды конца и уяснения» (Толстой)
его мыслительным реставрациям. (Откуда вытекает также близорукость логизма: законы логики причинно не определяют содержание мысли; подобное причинение идет от объекта.)
С позиции коммуникативной модели мышления операциональной предтечей обобщения выступает общение, осуществляющее сращение интеллектуализации с вербализацией, тем
самым обеспечивающее упрочение символического (несенсомоторного) интеллекта. Последнее достигается двумя фазовыми
переходами: объекта в мысль и мысли в речь.
Маневр «объект в мысль». Восприятие предметов в непосредственных контактах с ними (первосигнальное разграничение
идет в образах). Для актуализации взаимодействий с предметами
вне контактов с ними требуются второсигнальные раздражители — слова-имена (имена — знаки понятий, а не предметов).
Чувственный образ — форма отраженного бытия вещи, располагается в плоскости «предметная ситуация». Перекрытие ее пределов связано с преодолением первосигнальности, использованием
смысловых информационно-кодовых заместителей — семиозиса (означивание). «Во всех семиотических моделях, — отмечает
Жинкин, — управление знаками образует значение. Первоначально всякий знак (сигнал) бессмыслен. Осмысление бессмыс-
372
ленного происходит при коммуникации»
.
Маневр «мысль в речь». Мышление и речь не отождествимы.
Одно есть умственный процесс идеации; другое есть физикофизиологический процесс вокации. Между тем одно без другого
невозможно. Мысль вне речи подразумевательна. Речь без мысли звукоподражательна. Перевод мысли с внутреннего на внешний языковой код обусловливает материализация и ассимиляция
мысли, ее восприятие и понимание. Как утверждает Жинкин,
«сами звуки ничего не сообщают, но управление звуко-знаками
373
в … коммуникации образует значение»
.
Понятийное знание рождается на стыке удостоверения
субъектом идейного содержания (мысль, выражаемая в речи),
без чего знание просто не возникает (в противном случае мистические тупики гносеологического платонизма). Способность
через язык переводить мыслительные достояния в речь делает из
372
Жинкин Н.И. Избранные труды. М., 1998. С. 76.
373
Там же.
361
человеческого существа социальное существо, из человеческого
общества коммуникативно сплоченное, солидарное общество.
Потому прав Ельмслев, высказывающий: «Язык неотделим от
человека и следует за ним во всех его действиях. Язык — инструмент, посредством которого человек формирует мысль и чувство, настроение, желание, волю и деятельность, инструмент,
посредством которого человек влияет на других людей, а другие
влияют на него: язык — подвижная и самая необходимая основа
374
человеческого общества»
.
Способность к языково-символической (означивающей) деятельности нередко выражают «гипотезой врожденности». Перед
нами не преформизм. Перед нами базовое допущение родовой
склонности человека (в отличие от человекообразных) к интенсифицируемой коммуникацией символизации. Не случайно в
данной связи языково-символические навыки именуют sensorium
commune — от совместной сопереживательности, усиленного чувства общности.
Категории. Классификацию понятийных выражений, соответствующую способным иметь общие имена вещам, впервые
дал Аристотель. Список предикаментов Стагирита, всегда вызывавший критику, составляют сущность, качество, количество, отношение, место, время, положение, обладание, действие,
страдание
375
. Данный перечень понятийных универсалий истолковывался, перетолковывался, пополнялся, совершенствовался буквально всеми классиками философии, размышлявшими
о природе всеобщих мыслительно-символических форм. Если
очерчивать свой угол зрения, принимая троякую определенность
бытия вещей в зависимости от вовлеченности в контексты символического с обособлением модусов
— modi essendi — вещи вне сознания;
— modi intelligendi — вещи в познании;
— modi significandi — обозначенные вещи,
то можно сказать: нас преимущественно будет интересовать
проблема самого статуса символических универсалий — genus
generalissimum (высших родов); notion generalis superior (высших
родовых понятий); notion generalis summa, genus summum (самых
высших родовых понятий) вне диспергирования по неким модусам. В подобной редакции проблему универсалий во время оно
374
Ельмслев Л. Цит. соч. С. 264—265.
375
См.: Аристотель. Категории. М., 1939. С. 6.
362
обострял Порфирий, писавший: «представляется вопрос относительно родов и видов: существуют ли они в действительности…
или же только в мышлении; и если существуют в действительности, то телесны ли они или бестелесны, и существуют ли они
отдельно от чувственных вещей или в них, слитно с ними?»
376
Трактовка статуса универсалий в пределах обострений Порфирия (кстати, самоустранившегося от обсуждения поставленных вопросов под предлогом их сложности, требующей специ-
377
альных исследований
) получила классическую тематизацию в
духе дилеммы «реализм—номинализм» с выделением
— реализма (платонизма): содержание понятий существует
реально наряду с предметами (Августин, Иоанн Скотт, Эриугена, Бернард Клервосский, Гильом из Шампо, Альберт Великий,
Фома Аквинский);
— умеренного реализма (аристотелизма): содержание понятий существует реально, но через конкретное предметное воплощение (Ансельм Кентерберийский);
— номинализма: общее как таковое реально не существует;
модусом его бытия оказываются собирательные выражения, имена (Беренгар Турский, Иоанн Росцелин, Николай из Отрекура);
— умеренного номинализма: общее существует, но только
в мышлении, оперирующем именами (знаками) — терминизм
(У. Оккам); мыслительными значениями слов — сермонизм
(П. Абеляр); понятиями, складывающимися на базе значений
слов, — концептуализм (Д. Скотт, Р. Бэкон).
Идя дальше и резюмируя искания намеченными в Античности — средневековье линиями, обоснованно выдвинуть следующее квалифицирующее суждение: современный логико-методологический
— реализм допускает языковые комбинирования предметами как индивидуальной, так и сверхиндивидуальной (свойства,
отношения как классы) областей (допущение самостоятельного
существования классов, в том числе ответственного за антиномии в теории множеств);
— номинализм допускает языковое комбинирование предметами лишь индивидной области (отрицая существование классов — Рассел, Лесневский и др.);
376
Цит. по: Минто В. Дедуктивная и индуктивная логика. М., 1809. С. 150.
377
Cousin V. Ouvrages inédits d’Abelard // Publ. par V. Cousin. P., 1835. Intrad.
P. LXI.
363
— концептуализм допускает языковое комбинирование предметами индивидуальной области; комбинирование классами ограничивается требованием обозримости предметных параметров в
обозримой исследовательской деятельности (интуиционизм).
За многовековой период осмысления (как показывает обзор),
пожалуй, мы не продвинулись в тематизации статуса понятийных
универсалий. Для проведения дополнительного маневрирования
восстановим первоисточную интригу. Идея Аристотеля заключается в том, что категориальные ряды следует связывать с максимально общими единицами родовой определенности бытия.
Последнее, впрочем, дает начало проблематизациям Порфирия.
Поставим вопрос ребром: каков источник предикабилий?
Ищущая мысль располагает на удивление скудным запасом возможностей.
(1). Нативизм, провиденциализм, априоризм (Декарт, Спиноза, Лейбниц, Кант): «Категории представляют собой субъективные, данные нам одновременно с нашим существованием задатки
мышления, устроенные нашим творцом так, что применение их
378
точно согласуется с законами природы, которым следует опыт»
.
Мистичность, эвристическая беспомощность, содержательная
тщедушность позиции предустановленности отменяет необходимость ее объемного продумывания.
(2). Вербализм. Категории — общие предикаты бытия, возможные агрегаты суждений о его сущности; выводятся не из логики, а из языка. Тренделенбург: категории возникли из частей
речи; они — предельные элементы, порожденные разложением
379
предложений, навеянные грамматикой греческого языка
.
Линию Тренделенбурга подхватывает Бенвенист: «Аристотель выделяет совокупность предикатов, которые можно высказать о бытии, и стремится определить логический статус
каждого из них. Нам кажется… что такие типы являются прежде
всего языковыми категориями, и Аристотель, выделяя их как
универсальные, на самом деле получает в результате основные
и исходные категории языка, на котором он мыслит». И далее:
«Разрабатывая перечень… категорий, Аристотель ставил своей целью учесть все возможные в предложении предикаты, при
условии, что каждый термин имеет значение в изолированном
употреблении, а не в состоянии синтагмы. Неосознанно он при-
378
Кант И. Цит. соч. С. 215.
379
Trendelenburg A. Geschichte der kategorienlehre. Hildesheim, 1965. S. 13.
364
нял в качестве критерия эмпирическую обязательность особого
выражения для каждого предиката. Таким образом, сам того не
желая, он неизбежно должен был возвратиться к тем различиям,
которые сам язык выявляет между основными классами форм,
потому что эти классы и формы как раз и имеют языковое значение только благодаря разнице между ними. Он полагал, что
определяет свойства объектов, а установил лишь сущность языка: ведь именно язык благодаря своим собственным категориям
позволяет распознать и определить эти свойства»; «язык придает основную форму тем свойствам, которые разум признает за
вещами»
380
.
В аналогичном ключе несколько ранее высказывался Ф. Ланге: установлением категорий Аристотель сделал попытку указать
те формы, в каких можно выразиться о «каком-нибудь предмете,
чтó он есть, — и что он, будучи введен в заблуждение авторитетом
языка, отождествил виды высказываемого с видами бытия»
381
.
Наша задача — рассеять предрассудки, недоразумения в обоих направлениях: неадекватен априоризм, но неадекватен и лингвизм. Фактически сторонники лингвизма реанимируют линию
средневекового модизма: вслед за Симоном Дакийским, Иоанном
Дакийским, Боэцием Дакийским, Фомой Эрфуртским гиперболизируют modus significandi.
Категории — мощные классификаторы, — разнося признаки предметов по классам, проводят дихотомическую типологизацию сущего:
— substantia — предмет, существование со свойствами (от «бытия» до «небытия») (ср. с классификацией Мейнонга, выделяющего «бытие» (физические, психические объекты); «обстояние»
(объекты логики, математики); «внебытие» (несуществующие
объекты));
— quantitas — интервал «прерывность — непрерывность»
(«дискретность — континуальность»);
— qualitas — «устойчивость — неустойчивость» в свойствах;
— relatio — интервал «больше — меньше»;
— ubi — интервал «тут — там»; «везде — нигде»;
— quando — интервал «недавно — давно»; «всегда — никогда»;
— situs — интервал «справа — слева», «верх — вниз»;
— habitus — интервал «причастность — непричастность вещности»;
380
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974. С. 107, 111.
381
Ланге Ф. История материализма. Т. 1. Киев; Харьков, 1881—1983. С. 99.
365
— actio — актив;
— passio — пассив.
Из сказанного без какой-то связи каждое действительно отличает или сущность, или «сколько», или «когда», или «находиться в каком-то положении», или «обладать», или «действовать»,
или «претерпевать»
382
.
Субстанцию выражают имена существительные, нарицательные; количество, качество, отношение выражают имена
прилагательные (постоянные признаки); место, время выражают
наречия (наречие — форма обстоятельства, несогласуемое определение прилагательного, глагола — «признак признака» (Потебня); наречию близки деепричастия, формы сравнительной
степени); положение, обладание, действие, страдание выражают
глаголы — вместе с наречиями передают непостоянные признаки — акциденции.
Однако когнитивная роль категорий не ограничивается
«упорядочением» (гипонимия). Категории — носители смыслов, переносчики значений (по Абеляру — интеллектуальных,
воображательных, истинностно-реальных). В таком виде они не
выступают исключительно выражаемыми частями речи грамматическими значениями. Это — во-первых. Во-вторых, движение
в теме «гносеологический статус категорий» исключает онтологизацию языка: грамматический строй не есть изоморфное
подобие действительности (концептуальный просчет модизма
и далее — панлогизма). Категории как предикабилии представляют типы осознания универсальных способов мыслительного
освоения действительности, где грамматические измерения не
заслоняют измерения предметные (лексические) и логические.
В таком случае познавательная природа категорий описывается
в терминах не лингвистики, а символогии.
(3). Символизм. Природа категорий не объясняется ни природой априорной организующей логической структуры (принципы деления суждений, как полагал Кант
383
), ни природой организующей языковой структуры (самые общие предикаты, под
которые подпадают частные предикаты «простых предложений»,
как полагал Тренделенбург
384
).
Объяснение природы категорий наталкивается на объектив-
ные сложности, так или иначе утрируемые априоризмом и вер-
382
Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1978. С. 55.
383
См.: Кант И. Цит. соч. С. 174—176.
384
Trendelenburg A. Ibid. S. 70.
366
бализмом. Суть в том, что язык, как и сцепленная с ним мысль,
имеет троякую соотнесенность: с предметностью (значение), с
мыслью (смысл), со знаком (обозначение, выражение). На стадии
развитой (второсигнальной) когитальной способности универсализируется перевод предметности в знаковость, что дает простор
становлению логической и лингвистической позиции: гипонимические и коррелятивные им родовидовые упорядочения.
С забвением предметной (сущностной) стороны процесса
обыгрывается представленческая (явленческая) его сторона. В
принципе, рассуждая отрешенно, ни логика, ни лингвистика не
обсуждают предметно-содержательных моментов знаково-символического мышления (отстраненность логики, лингвистики от
проблем «материальной» истины). Между тем пропозиции, номинации (синтаксические фигуры) членятся на содержательные
sanus и пустые cassus, что остается без должного внимания обеих
дисциплин, поглощенных оценкой формальной «правильности»
выстраиваемых предложений (перекрытие такой установки просматривается уже в логической и лингвистической семантиках,
озабочивающихся корректностью планов выражений сообразно
соотнесенностям к планам содержаний — знаниям о мире). (На
основании сказанного способность к логике, как и способность к
языку, бессмысленно трактовать как «врожденную». В широком
смысле язык есть «продукт человеческого интеллекта, создаваемого заново в каждом индивидууме, посредством операций, лежащих далеко за пределами досягаемости воли или сознания»
385
. Подобные перекрывающие пределы досягаемости воли и сознания
операции — многотрудный процесс социализации, делающий из
Homo naturalis Homo Sapiens. Отсюда — по-крупному — изучение языка (как и логики) предполагает изучение не синтаксиса, а
символического человека. Но это — запредельно узким подходам
и формальной логики, и формальной лингвистики
386
.)
Выражающие предметы понятийные знаки, ввиду синтаксической представленности (modi significandi), воплощают квазипредметы: то, о чем утверждают предложения, не есть ни внешние
вещи, ни мыслительные акты; это — объективированные содержания мыслительных актов, не совпадающие ни с вещами, ни с
самими мыслительными актами. Такая нюансировка позволяет
толковать содержание мыслей как связанное не с реально суще-
385
Chomsky N. Reflections on Language. London, 1976. P. 4.
386
Lakof М. Humanistic Linguistics // Georgetown University. Round Table on
Languages and Linguistics. Washington, 1974. P. 103.
367
ствующим, но со словесно утверждаемым. (Incipit — интерпретация категорий как слов, знаков, завязанных на «формальные»
(выразительные) измерения языка и мышления.)
Contra такой интерпретации выступили уже модисты, запараллеливавшие модусы обозначения с модусами бытия и мышления. Так как «природа вещей одинакова для всех, говорящих на
разных языках, — рассуждал тот же Боэций Дакийский, — следовательно, сходны и способы обозначения вещей, а также способы
построения фраз и говорения. Отсюда грамматика одного языка
сходна с грамматикой любого другого языка, т.е. существует еди-
387
ная грамматика, как существует и единая логика»
.
Модисты толкуют язык как выразительную когерентную систему, отображающую бытие не на уровне названий (номинаций,
сигнификаций), а на уровне сущностных признаков. От данной
перспективной мысли стоит оттолкнуться.
Знаково-выразительный (сигнификативный) модус мышления не заслоняет предметно-отобразительный его модус. Основание так рассуждать поставляют
— предметно-действенная, операциональная генеалогия интеллекта (ср. с упоминавшейся в ч. I «Теории познания» этимологии cogito, составленного из co+agito);
— генеалогия знаково-символической второсигнальности,
надстраивающейся над исходно высоко адаптивной, вписанной
в объективную логику вещности первосигнальностью (ее преображающей).
Следовательно, фикс-пункт понимания категорий, соответственного их действительной природе, таков: категории выражают внутреннюю определенность бытия безотносительно чему
388
бы то ни было
, в том числе сигнификации. Сказано сильно.
И в прямом прочтении неадекватно. Подчеркнем: суть не в нарочитом приписывании категориям онтологического подтекста
(панлогизм); суть в наделении их содержательной причастности
бытию, причастности, характеризующейся множеством предметно-смысловых значений, включающих представление о том, что
бытию (сущему) присуще, что у него «есть». Как растолковывает
Аристотель, «о сущем … говорится в различных значениях, но при
этом всегда в отношении к чему-либо одному и к одной основной
387
Jolivet J. Comparation des théories du langage chez Abelard et chez les nomi-
nalistes du ХIV siècle // Peter Abelard. Hague, 1974. Р. 165.
388
См.: Аристотель. Метафизика. 1028а 10—13.
368
реальности»
389
. Категории семантически специфицируют бытие,
однако на уровне не названий, но общих его признаков, самых
390
первых различий и противоположностей сущего
.
Различные культуры приписывают сущему различные атрибуции, получающие тематизацию в различных категориальных
сетках, трактовках-интерпретациях. На категорологии складываются картины мира, дифференцируемые по типам смыслового
оформления действительности (гипертрофия «необходимости» в
категориальной паре «необходимость — случайность» влечет лапласовский детерминизм; гипертрофия «части» в категориальной
паре «часть — целое» влечет элементаризм, аддитивность, сложенность; гипертрофия «причины» в категориальной паре «причина — следствие» влечет механицизм, гипертрофия «следствия»
там же влечет телеологизм, финализм и т.д.).
Как видно, категории
— дают руководство толкованию бытия в материале конкретных культур;
— приписывают существование — чтó причисляется к бытию в каждое конкретное время;
— определяют положение дел в реальности;
— позволяют высказывать о бытии как полноценном (значимом) сущем; у бытия столько значений, сколько закладывается
категорологией.
Действительность всегда фиксируется в сетке категорий, что,
собственно, обеспечивает саму возможность мыслить. С позиций
философии «исконный смысл учения о категориях тот именно и
есть, чтоб отыскать те основные понятия, которые дают опору и
свет среди пестрого хаоса наших представлений»
391
. С позиций
науки: «Мы воспринимаем не геометрические формы, а образы
вещей, известных нам из нашего прошлого опыта. Это значит, что
из всей массы раздражителей, действующих на нас, мы отбираем
те признаки, которые играют ведущую роль в выделении функции вещей, а эти признаки иногда носят не зрительный характер;
мы обозначаем вещи названиями, и это участие речи в восприятии придает ему обобщенный, категориальный характер»
392
.
389
Аристотель. Метафизика. IV.2.1003а 33—34.
390
См.: Аристотель. Метафизика. Х7.2.1057 в 9—10; Х13.1061 в 14; VI 9.1034
в 9—10.
391
Тренделенбург А. Логические исследования. Ч. II. М., 1868. С. 153.
392
Лурия А.Р. Процесс отражения в свете современной нейропсихологии //
«Вопросы психологии». 1968, № 3. С. 152.
369
Однако вернемся к прерванному было нами ходу рассуждения. Учением о категориях как предметно-смысловых данностях
развертывается ценнейшая и фундаментальнейшая по назначению гносеологическая доктрина познавательного опыта. Напомним: нерв теории познания составляет тема кристаллизации в
мыследеятельности универсально-номологического, непосредственно из опыта невыводимого знания.
На фоне суровой юмовской критики методологии гносеологического наива (зеркальности) volens-nolens приходится признавать: универсально-номологическая экипировка мысли имеет
сверхопытный (но не трансцендентный) статус. Доктринальная
тематизация внутреннего преобразования sense data как материи
познания в буквально чужеродный ей итоговый когитальный (эйдетический) продукт так или иначе обыгрывает сюжетную линию
конструктивного синтетизма — всеобщее и необходимое знание
создается (творится) нами в череде продуктивных интеллектуальных синтезов. Далее — вариации, определяемые диспозициями в
сторону преданности либо имманентной, либо трансцендентной
традиции.
Линия продуктивного содержательного синтеза (без традиционных отягощений) полностью разделяется нами — с одним
немаловажным уточнением: подчеркиванием решающей роли
каузального символического участия.
Проблема опытно не индуцируемого всеобще-необходимого
знания с символогической точки зрения решается нами моделью
полиэссенциального предметно-мыслительного койне, воспроизводящей вызывающую интерес, хотя и не бесспорную аристотелевскую идею многофакторной «сущности». «Первая сущность»,
по Аристотелю, есть суть самого предмета (единичного), как он
существует сам по себе»
393
. «Вторая сущность» — роды и виды
394
привносит в «первую сущность» момент необходимого, инвариантного, универсального, что позволяет «единить», «отождествлять», «уподобливать» «первые сущности» по составляющим их
плоть признакам. «Вторая сущность» выявляет, демонстрирует,
удостоверяет «первую сущность» по основанию символического
(эйдетического) выражения (обозначающий «что есть», — говорит Аристотель, — «обозначает то сущность, то количество, то
качество, то какую-нибудь из остальных категорий»
393
См.: Аристотель. Соч. Т. 2. С. 55—56.
394
Там же.
395
Там же. С. 358.
395
.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]