Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория познания. Симвология. Теория символических форм
.pdf
Nomen collectivum (собирательность) (ство, ье/ие, ник) —
сотрудничество, былье, орешник.
Nomen singulativum (единичность) (ина, ка) — бусина, кар-
286
тонка
.
Сказанное проливает свет на трактовку «бессмысленной зауми». В материале Щербы обособливаются тайгены «куздра», ёгены «глокая», предикаты «будланула», «кудлачит», агенсы «куздра»,
пациенсы «бокра», «бокренка». Темнота семантики несколько
рассеивается установлением грамматических, морфологических,
лексических значений с сопутствующей предикацией, каузализацией, детерминацией.
В материале Каменского:
Захурдачивая в жордубту
По зуборам сыпь дурбинушшом.
Расхлабысть твою да в морду ту
Размордачай в буру рябинушшом.
А ишшо взграбай когтишшами
По зарылбу взымбь колдобиной
Штобыш впрямь зуйма грабишшами
Балабурдой был — худобиной.
Шшо да шшо да не нашшоками
А впроползь брюшиной шша —
Жри хувырдовыми шоками
Раздобырдивай лешша.
К подобным чисто «знаковым» толкованиям примыкают
соображения эвфонии (инструментовка — факт звуковой организации речи), смысловой настройки восприятия, заданной аншлагом — «Каторжная таежная». Таким образом, сознательный
отказ от «значения», разрушение его в нарочитостях неким способом компенсируется узрением, идентификацией строевого,
эвфонического, интенционального фона коммуникации.
Восстановим интригу. Понимание, утверждал Боссюэ, есть
восприятие звука как знака, вызывающего в уме значение обозначаемых предметов. В качестве комплексного акта понимание
складывается из соединения акустического образа со смыслом
287
.
Слагаемое: «акустический образ». Эвфония, эвритмия, орфоэпия, тонировка, тембровка, инструментовка, оркестровка, аранжировка слова оформляются через звуковые характеризаторы,
286
Там же. С. 138—163.
287
См.: Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. М., 1933. С. 39.
291
модификаторы — специфические колебательные движения, генерирующего речь голосового аппарата. Уже на дословесной стадии
интонационный рисунок звуков имеет, несет, передает значения.
Если принимать во внимание, что познавательная способность
консолидирует перцептивность и когитальность, то данный фазис — нечто промежуточное; он не одно и не другое, а, так сказать,
синкресис — «звуковой жест» (Шлейхер), не нашедший форму
слова, но выразительно концептуализированный аффект. Таковы звуковые экспрессии, эмоционально-волевые знаки языка —
междометия, в зависимости от контекста могущие выражать прямо противоположное. (Междометия, слова-воззвания («Кира!»)
объединяются в слова-восклицания, суждений не выражающие,
предложениями не являющиеся.)
Утверждаемое тем более справедливо в отношении полноценной речевой стадии, где высказываемое об одном и том же
в разных локалах непредсказуемо варьирует семантику: «Ужо
тебе!»; «Я этого никогда не забуду». Эмоциональная отнесенность
(интонационно фиксируемая) акта речи к его содержанию позволяет на поверхности идентифицировать локальные значения выражаемого.
Слагаемое: «смысл». Содержание знаков обусловлено и
сферой употребления, и сферой отображения. Морфемы, граммемы, лексемы, синтаксемы, стилемы (стилистические комбинации, фигуры), участвующие в выработке идеальных значений
через смысловые поля знаков, как утверждалось выше, также позволяют устанавливать смыслы уже на допредикативном уровне.
Подразумеваются смыслы используемых знаковых конструкций. Скажем: морфемы выражают понятия: (а) корневые — вещественные (стул); (б) некорневые — признаковые (на ость, без,
288
пере), относительные (на у, шь)
.
Граммемы передают элементарные грамматические значения (посредством словоизменительных аффиксов, служебных
слов, морфем). Лексемы варьируют парадигматические (стул —
стулу — стулом) содержания («вода» — вещество и болтовня —
«лить воду»). Синтаксемы выражают структурные планы предложений, технику сочетания в них слов (от «традиционных» схем
до анаколуфа, инверсии). Стилемы воплощают планы изобразительных приемов в речепроизводстве, технику ассоциирования
знаков, «фасон словесных одеяний мысли» (Шпет) (от просторечья до эвфуизма).
288
См.: Реформатский А.А. Цит. соч.
292
Входя в знаковые системы, слова унаследуют признаки группировок: грамматические признаки, признаки семантических
разрядов, признаки семантических категорий, признаки семантических субкатегорий, признаки лексико-семантических парадигм, синонимических рядов, способствующих идентификации
их значений
289
.
Как точно высказывал Балли, язык — множество «виртуальных знаков, предназначенных к актуализации в каждом случае
для выражения данной мысли; функционирование языка состоит
в преобразовании виртуального в актуальное: вся система знаков
предназначена для такого употребления»
290
.
В зависимости от интенций, обусловливающих характер преобразований виртуального в актуальное, осуществляется привлечение разных лингвистических конкретизаторов. К примеру,
предикативные отношения характеризуют зависимость членов
синтагм от времени, наклонения. Грамматическое время характеризует отношение времени события к времени речи (от стандартных «прошедшее, настоящее, будущее» до плюсквамперфекта —
прошедшее, предшествующее прошлому, аориста). Перфектные,
имперфектные формы несут идею присоединения к отношению
времени отношения вида.
Ассоциирование характеризуется родом: языковые классы образуются по роду. Применение гипонимии (параллелизм
языка и логики) означает введение как лексико-семантической,
так и логико-семантической определенности, говоря: «собака —
животное», мы вводим субординацию лексических единиц, но и
субординацию единиц логических (лексика — гипонимические
связи; логика — родовидовые связи).
Качественные прилагательные передают градации качества (холодный — чуть теплый — теплый — горячий — жаркий).
(В предметно-смысловом отношении используемые языковые
последовательности в идеале должны отображать некую термическую нормирующую шкалу, т.е. получать медицинскую, космологическую, сталеплавильную и т.п. конкретизацию.)
Конверсивы (как языковые фигуры, отражения) обозначают
тождественные действия с позиций разных углов «видения» («он
сдает», «у него принимают»).
Синонимы и антонимы выражают сходство и различие (параллелизм, контраст) соотносимых предметов (друг — товарищ —
289
См.: Уфимцева А.А. Типы словесных знаков. М., 1974.
290
Bally S. Bulletin de la société de linguistique de Paris. 1922. T. 23. P. 118.
293
приятель — знакомый — кореш — собутыльник — подельник —
напарник)
291
.
Важную роль играет «деиксис» — пространственно—временные, топологические, хорологические конкретизаторы, указатели
координат речевого акта (наречие «сейчас», местоимение «этот»,
частица «вот»). Относительно «сейчас» развертывается действие:
тогда имело место то-то — несовершенный
прошедшее время
тогда возымело место то-то — совершенный вид
тогда имеет место то-то — несовершенный
непрошедшее время
тогда возымеет место то-то — совершенный вид
(глагол «женю» выступает в форме настоящего времени от «женить» — несовершенный вид и в форме будущего времени от «женить» — совершенный вид).
Местоимение «этот» не называет, а указывает (остенсивный
конкретизатор, апеллятив, локализатор, идентификатор, ориентатор). Следовательно, при введении «этот» разумеется « не тот» (Бюлер). «Этот» — визуально доступен. «Тот» — запределен
292
. Анало-
гичное высказывается о частице «вот» и т.д.
Слово, как единый чувственный и мыслительный комплекс, в
толковательной процедуре получает пятигранную семантизацию.
(а) Первичная семантизация — фоническая, интонационная
определенность (варьирование аффективной силы выражаемого).
(b) Вторичная семантизация — пространственно-временна2я определенность, топологическая, хорологическая локализация, конкретизация, контекстуализация выражаемого («Разбойник!» — в адресации к ребенку и мародеру).
(с) Третичная семантизация — лингвистическая определенность (богатство морфологических, грамматических, синтаксических, лексических, стилистических, фразеологических, социолектических признаков).
(d) Четвертичная семантизация — смысловая определенность — идентификация ядерных форм с локализацией коннотаций, ассоциаций, метафор, тропов («забить что-то и на кого-то»).
(Важную роль здесь играют ресурсы метаязыка, проводящего
толкования словесных кодирований: что такое «тяга» в печке и
на охоте.)
291
См.: Новиков Л.А. Цит. соч.
292
См.: Суперанская А.В. Цит. соч.
294
(е) Пятеричная семантизация — жестовая определенность
(мимическое, пантомимическое варьирование экспрессии выражаемого).
Единство (а—е) исчерпывает полноту словесной коммуникации, где знак (слово) как физически бесполезный и физиологически бессмысленный фактор выказывает себя фактором
метафизически и метафизиологически (духовно-символически)
полезным и осмысленным. Полезным и осмысленным в плане
способности быть порождающей структурой сверхфизико-физиологического (надприродного — неметаболического) содержания.
Итак, есть развитый речевой аппарат, способный вырабатывать членораздельные звуки; есть развитый слуховой аппарат,
способный их принимать. Если точки выхода и входа звуковой
информации расценивать как крайние точки производства и потребления второсигнальных знаков, спрашивается, что происходит «до» и «после» соответственной активации, как протекает
«понимание»?
Отправной мыслью тематизации вопроса будет: «понимание»
происходит не в речевом акте, а через речевой акт. Сказанное
означает, что если у говорящего и слушающего есть намерение
адекватно генерировать и утилизировать мыслительную формацию (без «надувательства»), то понимание как процедура релевантной коммуникации смысловой идентификации речевого
(словесного, знакового, текстового) материала протекает не как
распознавание атрибутивных знакам значений, но как их последовательное относительно суверенное порождение. Речь в любом
случае идет не о воспроизведении смыслов (предметных значений знаков), а о их произведении, не о воссоздании, а о создании
(в том числе, пересоздании), не о тиражировании, а о творчестве.
Понимание «понимания» крепится на сопоставлении двух
комплексов — фонетического (звукового) и семантического
(смыслового) (условие) и их идентификации (результат). Сознания донора (индуктора) и реципиента (акцептора) вследствие настроенности на одну волну (изоморфность перцептивных и когнитивных реакций на знаковые «провокаторы») обнаруживают
тождество в прохождении пути, маркируемого вехами: «посылающий сигнал — мысль — слово — принимающий сигнал — слово — мысль». Предпосылкой идентификации по линии «слово»
выступает сходность звуковых (частотных) колебаний воздушной
среды, порождающая перцептуальную реципрокность. Предпо-
295
сылкой идентификации по линии «мысль» выступает относительная сходность мыслепорождающих продуктивных процессов.
Предпосылкой идентификации слуховых ощущений (перцепций) с инициируемыми звуками мыслительными движениями
выступает закон психических ассоциаций, управляющий сочетанием перцептивных и когнитивных явлений (по тому же закону синхронизируются действия ощущений и производящих их
органов)
293
. Звучащее слово вынуждает не «сигнальное распознавание» (курьезы ЭВМ, приравнивающей «out of sight, out of mind»
к «invisible idiot»), а мыслепроизводство, встречную креативную
работу сознания
294
. Сообщение мысли говорящим предполагает в
слушающем создание идентичной по семантике мысли (при двуили многоязычии не обязательно фонетически одинаковой). Говорить, подчеркивает Потебня, «значит не передавать свою мысль
другому, а … возбуждать в другом его собственные мысли»
295
.
Или иначе: передаваемый индуктором в качестве сигнала
акустический смысловой комплекс воспринимается реципиентом в качестве инспиратора собственной мыследеятельности, что
применительно к ситуации коммуникационного взаимодействия
донора с акцептором означает возникновение не пассивного
агента (адепта) (схема: стимулирующий сигнал — воспроизведение), а активного контрагента (соратника) (схема: стимулирующий сигнал — творчество).
Для гносеологически выверенного понимания «понимания»
фигура «передача мысли» несостоятельна
296
; неискаженную перспективу тематизации сюжета дает фигура «возбуждение мыслительного процесса», которое в достижении идентичности когитальных полей индуктора и реципиента влечет понимание («Я
думаю так же, как он» имеет лишь одну состоятельную гносеологическую редакцию: «по поводу того—то у меня с ним — у нас —
возникают сходные мысли»).
Слово — не мысль, а средство выражения (и возбуждения)
мысли — отпечаток, наметок мысли, служащий в начальном
пункте (генератор) орудием самовыражения, объективации внутреннего мира; в конечном пункте (акцептор) — орудием инициации мыслительного процесса, креации во внутреннем мире. Мы
понимаем человека настолько, насколько участвуем в созидании
293
См.: Фортунатов Ф.Ф. Избр. труды. М., 1956. Т. 1. С. 115.
294
См.: Потебня А.А. Полн. собр. соч. Одесса, 1922. Т. 1. С. 127.
295
Там же.
296
Там же.
296
(пересозидании) его умственного достояния (аналогичное — относительно предметов искусства и всей символической формации: мы понимаем художественные произведения настолько,
насколько выступаем их соавторами). Понимание — не копия,
а версификация.
Феноменология процесса (сигнификация): второсигнальный раздражитель (слово) — лексическое понятие (соотносимое
не с вещными, а содержательными, смысловыми параметрами);
предметные духовные ареалы знаков — не вещи, а классы вещей,
не восприятия, а смысловые корреляты; реализация знаковой ситуации в языке (текст, контекст, подтекст) — актуализация знаковых языковых единиц, минуя чувственно-практические апелляции — сотворческое понимание.
В качестве post scriptum к сказанному — in nuce.
Из Гёте известно: если понимаешь другого, становишься
тождественным ему. Тождественным в выработке смыслов, значений, мотивов. Понимание, как подчеркивалось, не есть «перенесение» мысли из одной интеллигенции в другую. Понимание
есть провоцирование мыслью мысли. «В силу сходства строения
человеческой мысли, — уточняет Потебня, — какой-нибудь знак,
слово, изображение, музыкальный звук служат средством преобразования другого самостоятельного содержания, находящегося
297
в мысли понимающего»
.
Чем выше, глубже, шире мысли агента, тем выше, глубже,
шире должны быть мыслительные возможности контрагента.
Понимание великих требует собственного величия, понимание
«чужого» — не чуждого! — следовательно, в гносеологической
плоскости тематизируется в терминах резонирования сознаний
ego и alter ego, влекущего генерацию тождественных идей.
Все верно, справедливо, но не полно. Остается непросветленной иная сторона медали, связанная с инверсией аналитической
установки в ее нацеленности уже не на alter idem, а на себя самое.
Так мы подходим к головоломной проблеме самопонимания.
Главная натура для человека (и художника) — он сам; во всех
актах самореализации объективируется последовательность ступеней самопознания и самопонимания. Здесь проступают нюансы.
(1) Сверхзадача человека, сверхзадача души — самовыражение. В случае отчетливости, осознанности плана последнего материализуются более или менее отработанные, признанные, сим-
297
Там же. С. 130.
297
волические программы (в том числе творческие — использование
(не хочется говорить «заимствование») готовых апробированных
форм). В ином случае имеет место осложнение планов самореализации, экстенсивно упаковывающееся в интервал экспрессивных
фигур от «метаний души, исканий» до «измененных состояний сознания, абсурда» с заходом в крайние точки.
Первая точка есть некий фикс-пункт
— для внутреннего наблюдателя — развертывание горизонта
возможностей, нащупывание перспективы;
— для внешнего наблюдателя — полоса «надежд, посулов,
предвещаний».
Точное художественное выражение данной точки — образ
брошенного на волю морской стихии, ввергнутого в пучину вод
судна — олицетворения извивов человеческой судьбы («Арион»
Пушкина, «Парус» Лермонтова, «Пьяный корабль» Рембо).
Вторая точка — уже не типическое, идентичное во «многихсходных», не работа над собственным развитием; это — самоисчерпание в самовырождении. Тут кстати упомянуть «классиков»
абсурда типа Дюшана, Ионеско, Беккета, Малевича, Супо, Блума,
Херста, Кейджа и K
О
.
С позиций и символогии, и семиологии совокупный духовный абсурд подпадает под формулу «язык — основа ничего». Из
языка как единства акустики и семантики обособливается акустика (графика) в лице не осмысленной речи, а незамкнутого на
взаимное общение самодостаточного процесса вокации (графизации). Стандартная коммуникация, где слова (знаки) связаны
смысловыми отношениями, предметным единством, позитивной
значимостью, — разваливается, вырождается в словесный (знаковый) поток со случайным чередованием, сцепливанием собственных элементов
298
. Общение как взаимосопряжение знаковых выражений, установление смысловых идентичностей становится
невозможным. Адепт, апологет, агент абсурда, оказываясь деконструктивом, обрекает себя на одиночество, непризнание, самоистязание.
(2) Развертывание самопознания сопровождается чувством
недовольства собой вследствие осознавания неадекватности, недостаточности (а то и недостойности) самопредставления. Иначе
говоря, попыткам самопредставления в самопонимании ассистирует понимание ущербности, тщетности собственных тщаний.
298
См.: Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. М., 2001. С. 244.
298
Возможно ли самораскрытие? Напомним Пушкина: «никого так
не любишь, никого так не знаешь, как самого себя… не лгать —
можно, быть искренним — невозможность физическая… презирать суд собственный невозможно»
299
.
Что в итоге? Двояконеудовлетворенность, вызванная:
— чувством сожаления изображением автотипа, не корре-
спондирующего (как кажется, ибо всегда о себе после всего думается лучше) благовидности прототипа;
— чувством сожаления потенциальным пониманием тебя
другими, вынужденными руководствоваться твоими самопредставлениями.
Чувство сожаления — горькое чувство, усиливаемое нелов-
костью делиться с публикой сокровенным
300
.
Отсюда — навевающие печаль, безнадежное, гнетущее уны-
ние мотивы:
Случится ли тебе в заветный, чудный миг
Открыть в душе давно безмолвной
Ещё неведомый и девственный родник,
Простых и сладких звуков полный, —
Не вслушивайся в них, не предавайся им,
Набрось на них покров забвенья:
Стихом размеренным и словом ледяным
Не передашь ты их значенья.
(М. Лермонтов)
Исполненные тоски вопрошания:
А душу можно ль рассказать?
(М. Лермонтов)
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
(Ф. Тютчев)
Ни кредо Лермонтова «не верь себе», ни кредо Тютчева
«silentium!» не конструктивны. И человек, и художник «не верить
себе», «молчать» не могут (ср. кредо Толстого, Золя «Не могу молчать!»).
С платформы ad rem nihil facit дело версифицируется двумя
ходами.
299
Пушкин А.С. Соч. Т. 10. С. 148.
300
См.: Потебня А.А. Цит. соч. С. 143.
299
(1) «Чем меньше слов, тем меньше недоразумений» (Пешковский) — ставка на бессловесную подпочву общения с умолчанием
сути понимаемого. Факты in vacuo по большей части лингвистические. Но не только. Это — факты человеческой реальности, намного более богатой, чем демонстрационности слова. Избегая мистики, гносеологические тематизации антропосферы легализуют
такие «сверхсловесные» символоносные приемы постижения «Я»,
как партиципация, синхрония, эмпатия, мультипликация, фундаментализация, идентификация, реконструкция, экстраполяция,
гиперболизация
301
.
(2) Язык — атрибутивная человеку способность, функционирует в режиме не самовоспроизводства (своеобразная машина
Луллия, описываемая «внутренней» таксономией.). Теория речевого акта, выясняющая отношения говорящего (самовыражающегося) и слушающего (адресата), различает в массиве самовыражаемого констативы (дескрипции, аскрипции) и перформативы
(прескрипции). К первым применимы истинностные оценки (аппарат вероятностных многозначных логик). Ко вторым, располагающимся вне истинностных оценок, применим аппарат алетической и деонтической логики. Если почему-либо он дает сбой,
утрируются способы употребления языка (дополняющие материальные признаки истины формальные ее признаки), выясняются
контекстуальные, деиктические значения выражаемого — идентификация локальных смыслов, коммуникативных целеустановок агентов общения намечает добротный путь отслеживания
«функциональных перспектив содержания». Свою непреходящую
лепту сюда с разной степенью успешности вносят: паралингвистика — обнажение перцептивных нюансировок; семантика —
обнажение смысловых нюансировок; психоаналитика — обнажение интенциональных нюансировок; символистика — обнажение
пресуппозиционных нюансировок. Все вместе они позволяют
локализовывать скрытые контексты, латентные подтексты и достигать ясных текстов, находящих достойное место в фонде человеческого разумения, черпающего силу в знании о мире
302
.
Итак, понимание целевоплотительных, антропных второсигнальных систем представляет довольно сложную рефлективную процедуру идентификации нарастающего в них момента
символического. Коль скоро понимание есть «идентификация»
содержания, а «содержание» есть духовная формация, имеющая
301
См.: Ильин В.В. Философская антропология. М., 2008. С. 124—129.
302
См.: Звегинцев В.А. Цит. соч.
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]