Теория красоты

рактерности; кто ищет ее как главную цель— совершенно лишается возможности найти ее.

способность может получить ложное развитие, но развитие чувства колорита всегда ведет к здра­вой, естественной, несомненной истине; фило­соф может привести ученика к сумасбродству, пурист — ко лжи; но если им руководит коло­рист— участь его обеспечена.

дело глубже. Во-первых, мы убедимся, что чем ис­креннее и горячее религиозное чувство художни­ка, тем чище и сильнее система его колорита. Во­вторых окажется, что, как только колорит получит первенствующее значение для художника в дру­гих отношениях грубого и чувственного, он тот­час же возвысит его и сделается единственным спасительным, священным элементом его работы. Самая глубина той бездны, куда по временам по­зволяют себе склоняться венецианцы и Рубенс, служит ручательством веры их в силу своего коло­рита, которая не дает им пасть. Они держатся за него одной рукой, как за цепь, спущенную им с неба, тогда как другая рука их соби рает прах и пе­пел земли. И, наконец, мы увидим, что, как только художник лишен религиозного чувства, легко­мыслен или низок по природе, колорит его холо­ден, мрачен и лишен каких бы то ни было досто­инств. Крайними противоположностями в этом отношении можно считать Фра Анджелико и Сальватора Розу; первый улыбался редко, часто плакал, постоянно молился и никогда не имел ни одной нечистой мысли. Картины его— драгоцен­ные камни; цвета драпировок совершенно чисты, разнообразны, как тоны расписанного окна, смяг­чены только некоторой бледностью и золотом фона. Сальватор был развратный шутник и сати-

рик, жизнь свою проводил в маскарадах и пируш­ках. Картины его исполнены ужаса, и колорит их по большей части мрачный, серый. Можно поду­мать, что искусство настолько причастно вечно­сти, что окрашивается скорее концом жизни, чем ее течением. «В таком смехе горестно сердце че­ловека, и конец такого веселия— тягость».

ЗЛО ГОРДОСТИ.— Чем более я об этом ду­маю, тем более убеждаюсь, что все великие ошиб­ки основаны на гордости. Остальные страсти иногда приводят к добру, но как только в дело за­мешается гордость— все идет прахом; иной по­ступок хорош, если совершен смиренно и про­сто, и тот же поступок в высшей степени зловреден, если его внушила гордость.

ми, в которых изгиб хотя и существует, но едва улавливается глазом; останавливается до послед­ней возможности на этих тонких изгибах, чтобы яснее выказать их прелесть, противопоставляет им еще более строгие линии, и в довершение, когда он позволит себе один энергичный пово­рот — вся работа мгновенно исполняется жиз­нью и грацией.

ложен на предмета белый. Придет премудрый ху­дожник и объявит вам, что рука ваша не розовая, а бумага не белая. Он оттенит ваши пальцы, оттенит вашу бумагу и заставит вас увидать всевозможные выпуклые жилы, выдающиеся мускулы и черные впадины там, где вы ранее видели только бумагу и пальцы. Но идите далее и опять вы вернетесь к первоначальной невинности; вы увидите, что хотя «наука мудрила как могла, а все же дважды два со­ставляют четыре» и что главный, основной факт относительно вашей руки, таким образом поло­женной, останется тот же: у нее четыре пальца и пятый большой, — пять коричневато-розовых штук на фоне белой бумаги.