Теория красоты

обязанность эта существует; если в христианстве есть хотя доля истины, то для всякого, кто ис­тинно его исповедует, наступит время, когда он должен вспомнить слова: «Кто любит отца или мать больше Меня, тот не достоин Меня».

са, не допускает и не может допустить каких бы то ни было технических достоинств в произведениях Анджелико. Это такая же ошибка, как непризна­ние достоинств Рубенса. Фра Анджелико владел средствами, необходимыми для его работы, точно так же, как Рубенс владел средствами, нужными для него. Мы, англичане, привыкли думать, что одно спасение— в отягченной краской кисти и быстроте исполнения; но если с помощью здраво­го смысла нам удастся освободиться от такого уче­ния, мы поймем, что искусство совместимо и с тонкой кистью, и с трепетным движением руки; она трепещет не потому, что ей легче ошибиться, а потому, что ошибка ее более гибельна и от точно­сти зависит большее. Искусство Анджелико как колориста и рисовальщика одинаково безупреч­но; чудно совершенные творения его можно узнать издали по их радужной игре и блеску. Даже среди других произведении той же школы, свер­кающих эмалью и золотом, картины Анджелико отличаются с первого взгляда, как громадные ку­ски опала среди простых камней.

ФЛАМАНДСКИЕ МАСТЕРА. — Разница между венецианцами и флорентинцами, с одной стороны, и позднейшими живописцами— с дру­гой, заключается в том, что первые искренно

вдохновляются только религиозными сюжетами, а последние— только светскими. Леонардо мож­но вполне оценить только в «Тайной Вечери», Тициана — только в «Вознесении», а Рубен­са— только в «Битве Амазонок» и Ван-Дика— в изображениях придворной жизни. Конечно, в случае надобности каждый из них всегда мог из­готовить запрестольный образ, сколько угодно Богородиц в синем и св. Иоаннов в красном, а также и мученических смертей; особенно любил их Рубенс. Казнь св. Петра (головой вниз) инте­ресна анатомически; корчи нераскаянных греш­ников и епископы, у которых вырывают языки, также удобны для проявления наших дарований. И богословские познания, если угодно, имеются у нас в запасе: Христос, вооруженный громом для уничтожения Мира, щадит его по предста­тельству святого Франциска. Попадаются и страшные суды, совершенно в роде Микеландже­ло, со множеством удивительно вывернутых чле­нов, с сердитым кусанием и царапаньем, с пре­красными воздушными эффектами адского дыма. Во всем этом, однако, нет и признака религиоз­ного чувства или благоговения. Очевидно, нам даже трудно удовлетворить желаниям благоче­стивого заказчика. Даниил во рву львином— сю­жет, конечно, интересный, но все же не такой ин-

Всем известно, как красива бывает голланд­ская скатерть и как ее рисунок определяется двумя различными направлениями ниток. В кру­жеве красота достигается пересечением сплетаю­щихся линий.

добие кружева, представляющими разнообраз­ное сочетание приятных для глаза промежутков.

утреннему небу; низкая решетка загораживает их; на том окне, которое в глубине комнаты, две прекрасные греческие вазы, в каждой по расте­нию, — у одного великолепные, темно-зеленые остроконечные листья, у другого красные цветы, каждый цветок на конце стебелька, как у вереска.

Против окна, на белой стене, маленькая ико­на или картина, не знаю, рассмотреть нельзя, так как она в сильном ракурсе; перед нею лампада, к которой прикреплен серебряный сосуд, похожий на кадило. Кровать широкая, с ярко-красным балдахином на четырех вызолоченных, затейли­во изукрашенных и перевитых колоннах. В голо­вах герб принцессы; кровать стоит не на полу, а на возвышении с выступом в нижнем конце, вроде скамьи, на которую малютка положила свою корону. Ее маленькие голубые туфли стоят у по­стели; рядом с ними лежит белая собака. Одеяло красное, отвернутая простыня закрывает его до половины; девушка лежит прямо, не сгибая ни колен, ни стана; одеяло на ней поднимается и опускается однообразной, узкой волной, похо­жей по форме на могильный бугорок, покров по­следнего смертного сна.