Теория красоты

Таким образом, перед нами три разряда лю­дей: те, которые имеют верные восприятия, по­тому что лишены чувства; для них маргаритка— действительно маргаритка, потому что они не любят ее. Ко второму разряду принадлежат люди, имеющие впечатления неверные, вследствие из­бытка чувства; для них маргаритка— всё, кроме маргаритки: звезда, солнце, щит феи или поки­нутая девушка. У людей третьего и последнего разряда чувство не мешает верности впечатле­ний; для них маргаритка никогда не перестанет быть сама собой— маленьким цветочком, суще­ствующим во всей своей незатейливой и про­стой действительности, помимо всех воспомина­ний и страстей, какие могут возбуждаться при виде его. Эти три категории людей можно оце­нить в следующем порядке: люди, принадлежа­щие к первой категории,— вовсе не поэты; ко второй— поэты второстепенные, к третьей — поэты первоклассные. Но как бы велик ни был человек, существуют и для него такие предметы, которые неизбежно лишают его самообладания; предметы эти превышают слабые способности человеческая мышления и производят неясность

Заметьте, я не ручаюсь за точность этого вы­вода; мне кажется только, что к нему должен кло­ниться всякий, кто беспристрастно рассмотрит данные действительности; но в течение наших занятий я докажу вам с полной достоверностью, что те художественные произведения, которые до сих пор считались результатом особого вдох­новения, обязаны своим существованием долго­му, разумно направленному труду и влиянию та­ких чувств, которые общи всему человечеству. Следует заметить при том, что чувства эти и спо­собности, в различных степенях общие всем лю­дям, разделяются на три главные категории: во­первых — инстинкты строения и мелодии, общие у нас с низшими животными и также врожденные человеку, как пчеле или соловью; во-вторых — способность иметь видения, гре­зить во сне и наяву в сознательном экстазе или произвольным усилием воображения, и наконец, способность разумного вывода и собирания, как законов, так и форм красоты.

уродливы, или совершенно лишены всякого зна­чения. Таким образом, если внимательно рассмо­треть способность иметь видения, которой обла­дал великий Дюрер, мы увидим, что способность эта— болезненная, что она чаще унижала его ис­кусство, чем возвышала его, и заставляла тратить большую часть энергии на изображение сюжетов бессодержательных, из которых только два, в те­чение всей его жизни, имели высокую дидакти­ческую цену, да и те, в сущности, могут внушить лишь довольно безотрадное мужество. Каково бы ни было их достоинство, они более похожи на сокровища, добытые ценою больших страда­ний, чем на непосредственный дар Божий.

стигается упражнением в однообразном их повторении, но рука художника каждую минуту подчиняется непосредственному замыслу. Далее, представьте себе целый день работы, требующей твердости и тонкости мускульных движений, по­стоянного напряжения ума в мгновенном выбо­ре и упорядочении материала, и при всем том художник не только не утомляется, а, очевидно, радуется работе, как радуется орел, махая кры­льями. Так проходит не один день, а целая жизнь, долгая жизнь, и силы его не только не убывают, а видимо прибавляются, пока не наступят в нем чисто органические изменения старости.

Если вы сколько-нибудь знакомы с физиоло­гией, подумайте, какого рода этическое состоя­ние духа и тела подразумевается подобным суще­ствованием, не только в настоящем, но и в прошлых поколениях, какое благородство расы, удивительное равновесие и гармония жизненных сил! В конце концов решите сами, возможно ли совместить подобный образ жизни с порочно­стью, мелочными волнениями, грызущей алчно­стью, муками злобы и раскаяния, с сознательным возмущением против законов божественных или человеческих, с фактическим, хотя бы и бессоз­нательным нарушением малейшего закона, если