Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Суфийский теолого-философский синтез аль-Газали. Монография
.pdf
В «Критериях разделения между исламом и ересью» он
доводит эту критику до крайности, особенно резко критикуя
тех, кто выполнял роль духовных охранителей власти и противодействовал всякому новаторству». Он доказывал, что
продажные апологеты государственной верхушки не имеют
никаких прав предавать кого-либо анафеме, ибо «... откуда
дано раскрыть тайны малакута тем, чей Бог – их желания;
чьи правители – их кумиры; чьи обряды и ритуалы – служение богатым; чьи поминания Бога – наваждение; чьи сокровища – искушение; чья мысль – изобретение хитростей и
уловок для защиты собственных приличий и благопристойности? Откуда дана подобным ученым возможность отличать тьму богохульства от света веры, не божественным ли
озарением? Но они не очищали свои сердца от ила сиюсторонней жизни! Может быть, научным совершенством? Но их
знания не выходят за рамки проблем очищения от грязи и
шафрановой воды для полосканий»1.
Не вдаваясь в детальные причины такого состояния,
аль-Газали акцентировал внимание на морально-психологическом состоянии «дурных ученых». Он подчеркивал, что
наиболее существенная причина этого – незнание собственной души, ибо невозможно истинное совершенство без совершенного самопознания. Аль-Газали с иронией показывает
в «Ихйа» религиозное лицемерие «ученых» и беспощадно
обрушивается против всех проявлений ханжества «дурных
мужей ислама»2.
1
Аль-Газали. Файсал ат-тафрика. С. 35-37. Под малакутом аль-Газали
здесь не подразумевает онтологического аспекта этого термина. В его
космологии он, как правило, идентифицируется с миром сверхматериальным, потусторонним, но в данном контексте он выражает моральнопознавательный аспект его учения, а именно – понятие сердца, ибо сердце тоже из мира
2
Аль-Газали. Ихйа. Т. 3. С. 297-299.
малакута.
121

Из сказанного явствует неслучайный характер обоснования необходимости индивидуальных решений, личного
самосовершенствования как единственного способа решения
проблем мусульманской общины. Было бы неразумно и глупо решать ее проблемы и лечить ее болезни, не делая этого
поначалу в себе, в каждом индивиде. Этот вывод стал основой моральной критики факихов и «дурных
ученых». Ученые, по мнению аль-Газали, являются «наследниками пророков», а пророчество представляет в своем историческом и
практическом аспектах реализацию задачи всеобщей реформации материального и духовного начал в человеке, то,
что аль-Газали назвал «исправлением душ и лечением сердец».
В своей критике «дурных ученых» аль-Газали не
ограничивался кругом фикха и калама. Он подверг критике даже
суфиев, но его критика «дурных суфиев» не носила концептуального характера. Она затрагивала лишь фальшь, привнесенную в суфизм псевдосуфиями. В этом смысле его критика
суфиев является продолжением их самокритики, которую мы
можем найти у всех без исключения крупных суфиев. Но
осознание этой преемственности было невозможно без
«вкушения дурного опыта учености». Отражение этого можно найти в критике «тридцати групп соблазненных», изло-
1
женной аль-Газали в «Ихйа»
. Эти группы создали собствен-
ные иллюзии и противоречия. Для аль-Газали они были источником опыта, приведшего к суфизму, к единству знания и
действия.
Аль-Газали впервые рассмотрел соотношение знания и
действия как самоцельную проблему в «Мериле деяния».
Суждения, которые он приводит в данной работе, являются
развитием этического рационализма», разработанного
в
«Критерии знания в науке логики». Рационализм в своем
последовательном развитии способствовал углублению
1
Аль-Газали. Ихйа. Т. 3. С. 388-407.
122

этической рефлексии, неизбежно сопряженной с преодолением рационалистического равнодушия. Аль-Газали приходит к суфизму лишь после «Мерила деяния», ставшего его
последним предсуфийским трудом. Используя игру слов,
аль-Газали указывал в этой работе на то, что «Критерий знания» – первая и необходимая часть «Мерила деяния», а поскольку счастье не достигается
иначе, чем посредством знания и действия (ильм и амаль), то это обусловливает необходимость мерила (мийар) для каждого из них. В «Мериле
деяния» он подчеркивает возможность доведения детального углубленного анализа объекта исследования этой книги до уровня доказательств, которые отвечают требованиям
и условиям логики анализа, данной в «Критерии
знания»1.
Аль-Газали осознает, что эта проблема единства знания
и действия не является исключительно суфийской. Он считает верными решения, предлагаемые теми или иными теологическими, философскими и суфийскими системами, которые рассматривают единство знания и действия как путь к
счастью2. Осознание этого единства еще не является гарантией его достижения. Итак, аль-Газали допускает наличие
различных возможностей достижения счастья и различные
пути к нему, не отдавая предпочтения ни одному из них. Он
признавал «законность» теологических и философских решений этого вопроса, рассматривая их одновременно как
различные степени понимания и выбора пути к счастью, хотя
объявил суфийский путь наиболее глубоким вариантом понимания соотношения знания и действия и продемонстрировал это на личном примере. Аль-Газали хотел показать принципиальную значимость действия в суфийском «пути», имея
в виду, в сущности, нравственный процесс, основанный на
приоритете этико-познавательной активности путем ликви-
1
Аль-Газали. Мизан аль-амаль. С. 11.
2
Там же. С. 21.
123

дации порицаемых качеств1. В этой работе аль-Газали впервые указывает на свою попытку вступить на суфийский
путь2. Эта попытка еще не определила окончательно его отношение к суфийским знанию и действию, но она выразила
его способность к принятию необходимости «вкушения» суфийского пути. В это время, по его признанию, он не переставал думать о своем положении, еще не делая окончательного выбора. В один день он принимает твердое решение
уехать из Багдада и порвать с окружающей его обстановкой,
а на другой – меняет свое решение3. Его не покидает мучительное состояние сомнения и нерешительности, продолжавшееся около шести месяцев, которое привело к тому, что
дело его перешагнуло преграду, отделяющую свободу выбора от принуждения. Тогда замкнулись его уста, и их скованность не позволяла ему вести занятия. Это породило в его
душе скорбь. Одновременно с этим у него угасла способность принимать пищу, вследствие чего наступил такой упадок сил, что лекари утратили надежду на его выздоровление.
Они говорили: «У него поражено сердце. Исцелить его нельзя, не раскрыв тайну одолевшей его заботы»4. То, что помешало лекарям исцелить его и что казалось им тайной его
сердца, на самом деле – не что иное, как тайна интеллектуально-нравственной катастрофы, предварившей его переход
к суфизму.
§ 3. Характеристика личного опыта
перехода к суфизму
Решение аль-Газали «уйти из мира» и уединиться стало
для него не поиском утешения в старости или стремлением
обрести безмятежность и духовный покой, а коренным пере-
1
Аль-Газали. Мизан аль-амаль. С. 38.
2
Аль-Газали. Мизан аль-амаль. С. 39.
3
Аль-Газали. Аль-мункиз мин ад-далал. С. 135.
4
Там же. С. 136.
124

воротом. Оно изменило весь ход его жизни и оказало решающее воздействие на создание его универсальной системы.
Переход аль-Газали к суфизму, в общем, соответствует
традиции «следования по пути Бога», ибо отражает состояние «духовного перелома» и осознание задачи «покаяния»,
которое суфии определяют как «пробуждение сердца от безмятежного сна». Пример крупнейших представителей суфизма показывает, что для суфийской практики «перелома»
характерен добровольный выбор. В этом смысле «перелом»
не тождественен жизненному «поражению», ибо суфизм не
признает поражения ни в сфере мысли, ни в сфере повседневной реальности. Любые проявления силы и слабости в
личном или коллективном бытии с точки зрения суфизма означают проявление и господство черт поведения, характерных для животного мира. Следовательно, вступление на
«путь Бога», внешние признаки которого ассоциируются в
обыденном сознании с состоянием «перелома», есть плод
иллюзии восприятия, а не истинность сознательной добровольности на пути суфийской аскезы и бедности. В этом
смысле «перелом» означает всестороннюю переоценку образа жизни и мышления.
Это явление можно рассматривать как стандартное
лишь в разнообразных проявлениях личного опыта, которые
в суфийском сознании и традиционных для суфизма символических выражениях характеризуются понятием бесконечной «тайны». Таким образом, перемены в состоянии духа перестают быть как мимолетной случайностью, так и результатом предопределения
. Они становятся движением, бесконечным в своем воздействии и влиянии, все аспекты которого
невозможно понять, пока не испробовано все, что надлежит
испробовать, и пока лелеемый абсолют еще не стал желанным обретением. Поэтому суфийские источники, касаясь перехода «людей воли» к суфизму, ограничивались указанием
125

на аллегоричность этого явления и его назидательный характер, но не касались его причин, ибо причины перемен в мире
духа покрыты мраком тайны. По их убеждению, отношения
между причинами и переменами – проявления сокрытого
(батин) и явного (эахир) в их постоянной динамике. Поэтому
суфии не видели необходимости ни в разработке строгих
«логических» основ анализа, ни в сведении процессов, характерных для познающего духа, к правилам формальной
логики, ни в требовании подчинить все это анализу с помощью имевшихся в их распоряжении инструментов познания, поскольку последние представляют собой лишь относительную истину, частицу целостного знания, расчленяющую
явления, исходя из своей собственной
методики. Суфии стремились внушить в той степени, в какой язык способен это
выразить посредством аллегорических символов, что законы
жизни духа могут быть познаны лишь с помощью духа законов1. Это вызывалось не желанием играть в слова и опереться на них как на крепчайшую связь, а стремлением показать,
что духом законов невозможно проникнуться без символичности формулировок. Символ – то единственное, что способно превратить вечное в мимолетное, а мимолетное в вечное.
Поэтому, в соответствии с суфийской традицией, возможно
рассмотрение прихода аль-Газали к суфизму как наигрыша
1
На этом основано то внимание, которое суфии придавали слову и его
музыкальности в своей прозе и для своего тариката. Здесь отражается
скрытая энергия суфийской мысли. Проблема ограниченности возможностей языка заставила их искать в языке любую возможность для «бесконечных» выражений. Поэтому мы можем наблюдать как их влечение к
красноречию,
шие к внешним формам и отрицание показного равнодушия к плоти слова. Суфии стремились показать, что каждый шаг в «пути» представляет
собой ступень того, что Зу-н-Нун аль-Мисри назвал «приложением духа». Отсюда – рассмотрение ими всего того, что принимает видимость
«закона
деть» их суть.
так и презрение к искусственности выражений, равноду-
души» в качестве оков, которые надлежит разбить, дабы «уви-
126

таинственной мелодии, что нашло свое отражение в поэтических строчках:
О! точильный камень!
доколе ты будешь точить железо.
не стачиваясь сам?
Если суфийская символика нашла возможность выразить аллегорическое представление о причинах перехода альГазали к суфизму, то сама эта причинность в способе личного переживания опыта перехода показала, что таинственность мелодии состоит не в гармонии действия и движения,
а в растворении сознания в воле.
Фантастические представления суфиев об этом процессе послужили основой для истории, которую рассказал один
из улемов: «Я встретил аль-Газали в пустыне в заплатанной
одежде, с посохом и кофейником в руках и спросил его:
«О! имам! Не лучше ли быть преподавателем в Багдаде, чем
вести такую жизнь»? Аль-Газали взглянул на меня исподлобья и произнес:
Когда на орбите воли взошла луна благодати
и появилось солнце близости (к Богу),
оставил я свою любовь к Лейле и Суаде
и вернулся к владельцу первого жилища.
Страсти позвали меня, говоря:
«Не спеши: это дома тех, кого ты любишь.
Остановись и спускайся»
1
.
Независимо от степени достоверности этой «истории»
в ней отразилось реальное идейное развитие аль-Газали, описанное им в общих чертах в «Избавителе от заблуждений».
В ней намечен путь, ведущий от круговорота земной жизни и
привязанностей к тому, кого суфии называли «Властителем
всего».
1
Ба-Алави А. Таариф аль-ахйа би фадаиль «Аль-Ихйа». С. 12.
127

Каким бы запутанным не казалось это описание, в нем
выражено постоянное борение между абстрактной идеей и
низменной действительностью, которое томит дух и обрекает
его на жажду тревожного покоя. Словом, это то, что суфии
называли растерянностью (хира)1. Это восход луны, счастье
которого осознают и чувствуют лишь те, кто движется по ее
орбите. Это – самоотречение (фана) и самоутверждение (бака)2, исчезновение (гияб) и проявление (таджали), возникающие вследствие ее движения перед лицом «божественного солнца». Это – «мрак жизни» (земной), который окутывал
аль-Газали на протяжении всей его предшествующей жизни
1
Аль-Газали здесь следовал традиции тех суфиев, которые превратили
растерянность в познавательный критерий и сущностный элемент этического совершенства в «пути». «Растерянность» содержит как элементы
постоянного стремления к знанию, так и признаки ограниченности индивидуального знания, и в конечном счете являет разум, растерявшийся
перед бесконечностью проблем и абсолютных качеств бытия.
смысле «растерянность» внешне выступает как признание непостижимости, однако суфийская «растерянность» – это необходимая ступень в познании Бога. Эта растерянность умозрения должна творить озабоченность познания, в первую очередь – самопознания. Суфии превращают
«слабость знания» в необходимость апелляции к этике. Заслуга альГазали в этом вопросе состоит в попытке
моральную стороны понятия «хира» и превратить его в неотъемлемую
часть идейной системы.
2
Фана и бака – взаимодополняющие состояния суфия. Подобно всем
экстатическим «дуалистическим» состояниям суфизма, они отражают
смену состояний суфия в духовном «пути», олицетворяют процесс
постоянного отрицания, с которого начинается воспитание послушника
путем отречения от дурных качеств души и утверждения добродетелей.
Этот процесс должен охватывать все стороны и качества человеческого
бытия, внутренних состояний
дабы достичь вершины внутреннего единства, названного суфиями
«растворением в бытии Истинного». То, что было сказано о фана и бака,
можно отнести и ко всем остальным «дуалистическим» понятиям, таким
как сутр (утаивание) и таджалли (проявление), гайба (медитация) и хузур
(присутствие), сукр (состояние опьянения) и сахв (состояние
махв (низвержение) и исбат (водворение) и т.д.
человеческой души и внешних поступков,
соединить познавательную и
В этом
трезвости),
128

вплоть до того дня, когда его воля столкнулась с волей волшебной метафизики, парализовавшей его движение, с тем
чтобы заставить его плясать от радости в ожидании своей
смерти в жизни для того, чтобы подняться проснувшимся.
Живые люди, как любили повторять суфии, это «люди спящие, которые просыпаются лишь тогда, когда умирают». Эта
фраза, которую суфии приписывают Али ибн Аби Талибу,
приобрела в учении аль-Газали строгий гносеологический и
этический смысл. В его теории познания она подчеркивает
превосходство «внутреннего разума» над чувствами, а в этике – субстанциальность понятий морального совершенства и
смысла жизни. Аль-Газали употребил ее для доказательства
того, что «жизнь без абсолютного идеала подобна сну; она –
или смерть в образе жизни, или жизнь в образе смерти».
Аль-Газали, подобно великим суфиям, пытался начать,
нащупать, почувствовать, осуществить, осознать и осилить
это в своей жизни. Такое аллегорическое выражение драмы
жизненного опыта, который точно характеризует приход
мыслящей личности в мир суфизма.
История суфизма дает разнообразные примеры личного
«покаяния» и «перехода на путь Бога». Покаяние, которое
представляет собой «первые стоянки идущих и первые остановки жаждущих», начинается с раскаяния в дурных поступках, отказа от ошибок и решимости впредь не повторять греховных деяний. Покаяние – то, что суфии называли «пробуждением сердца от грез и постижением рабом своего действительного низменного состояния». Оно дает начало процес-
1
су пробуждения в человеке «проповедника Бога»
, постоянно
вызывает в нем стремление к покаянию. В связи с интерпретацией покаяния суфии высказали многочисленные суждения, придающие составляющим суть покаяния реальным
1
См.: аль-Кушайри. Ар-рисала аль-кушайрийа. С. 45-48; аль-Калабади.
Ат-тааруф ли мазхаб ахл ат-тасаввуф. С. 90-92; ат-Туси. Аль-лума фи-ттасаввуф. С. 43-44.
129

действиям весьма своеобразный характер. Здесь важно отметить, что проявления «закономерности суфийского покаяния» неизменно носят сугубо интимный характер. В истории
суфизма не было совершенно идентичных случаев «вступления в суфийский тарикат». Так, Ибрагим ибн Адхам
(ум. 777 г.), бывший сыном эмира, однажды выехал на охоту.
Погнав зверя, он вдруг услышал
в себе голос, произнесший:
«О, Ибрагим! Для этого ли ты был создан и это ли было тебе
приказано?» Затем раздался голос из луки его седла: «Видит
Аллах, не для того ты был сотворен, и не это было тебе приказано!» Ибрагим спустился с коня и заметил пастуха, служившего его
отцу. Он взял у пастуха его рубаху из грубой
шерсти и одел ее, отдал пастуху своего коня и все что у него
было, а сам удалился в пустыню1.
Биография аль-Фузейля ибн Айада (ум. 802 г.) дает
другой пример покаяния. Он был разбойником, грабившим
путников на дороге между Абивардом и Серахсом. Поводом
его покаяния стала любовь к невольнице. Когда он взбирался
на стену дома. чтобы попасть к ней, он вдруг услышал голос
чтеца Корана: «Не пришло ли время тем, кто уверовал, обратить сердца свои к поминанию Бога?» И ответил он: «О, мой
Бог! Это время пришло!» Он спустился со стены, и укрыла
его ночь. После того он сделался аскетом, подвизавшимся
2
в Мекке
.
Мааруф аль-Кархи (ум. 815 г.), христианин по происхождению, пришел к суфизму после многолетних скитаний
вдали от отчего дома. В детстве он часто подвергался побоям
из-за того, что когда его просили: «Скажи, что Он един в
трех лицах», отвечал: «Один же»!»3. Ас-Сарри ас-Суккати
(ум. 870 г.) пришел к суфизму благодаря словам Мааруфа
аль-Кархи, который, зайдя к нему однажды вдвоем с сиро-
1
Аль-Кушайри. Ар-рисала аль-кушайрийа. С. 9.
2
Там же.
3
Аль-Кушайри. Ар-рисала аль-кушайрийа. С. 9.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
