Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Суфийский теолого-философский синтез аль-Газали. Монография

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
В «Критериях разделения между исламом и ересью» он доводит эту критику до крайности, особенно резко критикуя тех, кто выполнял роль духовных охранителей власти и про­тиводействовал всякому новаторству». Он доказывал, что продажные апологеты государственной верхушки не имеют никаких прав предавать кого-либо анафеме, ибо «... откуда дано раскрыть тайны малакута тем, чей Бог – их желания; чьи правители – их кумиры; чьи обряды и ритуалы – служе­ние богатым; чьи поминания Бога – наваждение; чьи сокро­вища – искушение; чья мысль – изобретение хитростей и уловок для защиты собственных приличий и благопристой­ности? Откуда дана подобным ученым возможность отли­чать тьму богохульства от света веры, не божественным ли озарением? Но они не очищали свои сердца от ила сиюсто­ронней жизни! Может быть, научным совершенством? Но их знания не выходят за рамки проблем очищения от грязи и шафрановой воды для полосканий»1.
Не вдаваясь в детальные причины такого состояния, аль-Газали акцентировал внимание на морально-психологи­ческом состоянии «дурных ученых». Он подчеркивал, что наиболее существенная причина этого – незнание собствен­ной души, ибо невозможно истинное совершенство без со­вершенного самопознания. Аль-Газали с иронией показывает в «Ихйа» религиозное лицемерие «ученых» и беспощадно обрушивается против всех проявлений ханжества «дурных мужей ислама»2.
1
Аль-Газали. Файсал ат-тафрика. С. 35-37. Под малакутом аль-Газали
здесь не подразумевает онтологического аспекта этого термина. В его космологии он, как правило, идентифицируется с миром сверхматери­альным, потусторонним, но в данном контексте он выражает морально­познавательный аспект его учения, а именно – понятие сердца, ибо серд­це тоже из мира
2
Аль-Газали. Ихйа. Т. 3. С. 297-299.
малакута.
121
Из сказанного явствует неслучайный характер обосно­вания необходимости индивидуальных решений, личного самосовершенствования как единственного способа решения проблем мусульманской общины. Было бы неразумно и глу­по решать ее проблемы и лечить ее болезни, не делая этого поначалу в себе, в каждом индивиде. Этот вывод стал осно­вой моральной критики факихов и «дурных
ученых». Уче­ные, по мнению аль-Газали, являются «наследниками проро­ков», а пророчество представляет в своем историческом и практическом аспектах реализацию задачи всеобщей ре­формации материального и духовного начал в человеке, то, что аль-Газали назвал «исправлением душ и лечением сер­дец».
В своей критике «дурных ученых» аль-Газали не
огра­ничивался кругом фикха и калама. Он подверг критике даже суфиев, но его критика «дурных суфиев» не носила концеп­туального характера. Она затрагивала лишь фальшь, привне­сенную в суфизм псевдосуфиями. В этом смысле его критика суфиев является продолжением их самокритики, которую мы можем найти у всех без исключения крупных суфиев. Но осознание этой преемственности было невозможно без «вкушения дурного опыта учености». Отражение этого мож­но найти в критике «тридцати групп соблазненных», изло-
1
женной аль-Газали в «Ихйа»
. Эти группы создали собствен-
ные иллюзии и противоречия. Для аль-Газали они были ис­точником опыта, приведшего к суфизму, к единству знания и действия.
Аль-Газали впервые рассмотрел соотношение знания и действия как самоцельную проблему в «Мериле деяния». Суждения, которые он приводит в данной работе, являются развитием этического рационализма», разработанного
в «Критерии знания в науке логики». Рационализм в своем последовательном развитии способствовал углублению
1
Аль-Газали. Ихйа. Т. 3. С. 388-407.
122
этической рефлексии, неизбежно сопряженной с преодоле­нием рационалистического равнодушия. Аль-Газали прихо­дит к суфизму лишь после «Мерила деяния», ставшего его последним предсуфийским трудом. Используя игру слов, аль-Газали указывал в этой работе на то, что «Критерий зна­ния» – первая и необходимая часть «Мерила деяния», а по­скольку счастье не достигается
иначе, чем посредством зна­ния и действия (ильм и амаль), то это обусловливает необ­ходимость мерила (мийар) для каждого из них. В «Мериле деяния» он подчеркивает возможность доведения деталь­ного углубленного анализа объекта исследования этой кни­ги до уровня доказательств, которые отвечают требованиям и условиям логики анализа, данной в «Критерии
знания»1.
Аль-Газали осознает, что эта проблема единства знания и действия не является исключительно суфийской. Он счита­ет верными решения, предлагаемые теми или иными теоло­гическими, философскими и суфийскими системами, кото­рые рассматривают единство знания и действия как путь к счастью2. Осознание этого единства еще не является гаран­тией его достижения. Итак, аль-Газали допускает наличие различных возможностей достижения счастья и различные пути к нему, не отдавая предпочтения ни одному из них. Он признавал «законность» теологических и философских ре­шений этого вопроса, рассматривая их одновременно как различные степени понимания и выбора пути к счастью, хотя объявил суфийский путь наиболее глубоким вариантом по­нимания соотношения знания и действия и продемонстриро­вал это на личном примере. Аль-Газали хотел показать прин­ципиальную значимость действия в суфийском «пути», имея в виду, в сущности, нравственный процесс, основанный на приоритете этико-познавательной активности путем ликви-
1
Аль-Газали. Мизан аль-амаль. С. 11.
2
Там же. С. 21.
123
дации порицаемых качеств1. В этой работе аль-Газали впер­вые указывает на свою попытку вступить на суфийский путь2. Эта попытка еще не определила окончательно его от­ношение к суфийским знанию и действию, но она выразила его способность к принятию необходимости «вкушения» су­фийского пути. В это время, по его признанию, он не пере­ставал думать о своем положении, еще не делая окончатель­ного выбора. В один день он принимает твердое решение уехать из Багдада и порвать с окружающей его обстановкой, а на другой – меняет свое решение3. Его не покидает мучи­тельное состояние сомнения и нерешительности, продол­жавшееся около шести месяцев, которое привело к тому, что дело его перешагнуло преграду, отделяющую свободу выбо­ра от принуждения. Тогда замкнулись его уста, и их скован­ность не позволяла ему вести занятия. Это породило в его душе скорбь. Одновременно с этим у него угасла способ­ность принимать пищу, вследствие чего наступил такой упа­док сил, что лекари утратили надежду на его выздоровление. Они говорили: «У него поражено сердце. Исцелить его нель­зя, не раскрыв тайну одолевшей его заботы»4. То, что поме­шало лекарям исцелить его и что казалось им тайной его сердца, на самом деле – не что иное, как тайна интеллекту­ально-нравственной катастрофы, предварившей его переход к суфизму.
§ 3. Характеристика личного опыта перехода к суфизму
Решение аль-Газали «уйти из мира» и уединиться стало для него не поиском утешения в старости или стремлением обрести безмятежность и духовный покой, а коренным пере-
1
Аль-Газали. Мизан аль-амаль. С. 38.
2
Аль-Газали. Мизан аль-амаль. С. 39.
3
Аль-Газали. Аль-мункиз мин ад-далал. С. 135.
4
Там же. С. 136.
124
воротом. Оно изменило весь ход его жизни и оказало ре­шающее воздействие на создание его универсальной сис­темы.
Переход аль-Газали к суфизму, в общем, соответствует традиции «следования по пути Бога», ибо отражает состоя­ние «духовного перелома» и осознание задачи «покаяния», которое суфии определяют как «пробуждение сердца от без­мятежного сна». Пример крупнейших представителей су­физма показывает, что для суфийской практики «перелома» характерен добровольный выбор. В этом смысле «перелом» не тождественен жизненному «поражению», ибо суфизм не признает поражения ни в сфере мысли, ни в сфере повсе­дневной реальности. Любые проявления силы и слабости в личном или коллективном бытии с точки зрения суфизма оз­начают проявление и господство черт поведения, характер­ных для животного мира. Следовательно, вступление на «путь Бога», внешние признаки которого ассоциируются в обыденном сознании с состоянием «перелома», есть плод иллюзии восприятия, а не истинность сознательной добро­вольности на пути суфийской аскезы и бедности. В этом смысле «перелом» означает всестороннюю переоценку об­раза жизни и мышления.
Это явление можно рассматривать как стандартное лишь в разнообразных проявлениях личного опыта, которые в суфийском сознании и традиционных для суфизма симво­лических выражениях характеризуются понятием бесконеч­ной «тайны». Таким образом, перемены в состоянии духа пе­рестают быть как мимолетной случайностью, так и результа­том предопределения
. Они становятся движением, бесконеч­ным в своем воздействии и влиянии, все аспекты которого невозможно понять, пока не испробовано все, что надлежит испробовать, и пока лелеемый абсолют еще не стал желан­ным обретением. Поэтому суфийские источники, касаясь пе­рехода «людей воли» к суфизму, ограничивались указанием
125
на аллегоричность этого явления и его назидательный харак­тер, но не касались его причин, ибо причины перемен в мире духа покрыты мраком тайны. По их убеждению, отношения между причинами и переменами – проявления сокрытого (батин) и явного (эахир) в их постоянной динамике. Поэтому суфии не видели необходимости ни в разработке строгих «логических» основ анализа, ни в сведении процессов, ха­рактерных для познающего духа, к правилам формальной логики, ни в требовании подчинить все это анализу с по­мощью имевшихся в их распоряжении инструментов позна­ния, поскольку последние представляют собой лишь относи­тельную истину, частицу целостного знания, расчленяющую явления, исходя из своей собственной
методики. Суфии стре­мились внушить в той степени, в какой язык способен это выразить посредством аллегорических символов, что законы жизни духа могут быть познаны лишь с помощью духа зако­нов1. Это вызывалось не желанием играть в слова и опереть­ся на них как на крепчайшую связь, а стремлением показать, что духом законов невозможно проникнуться без символич­ности формулировок. Символ – то единственное, что способ­но превратить вечное в мимолетное, а мимолетное в вечное. Поэтому, в соответствии с суфийской традицией, возможно рассмотрение прихода аль-Газали к суфизму как наигрыша
1
На этом основано то внимание, которое суфии придавали слову и его
музыкальности в своей прозе и для своего тариката. Здесь отражается скрытая энергия суфийской мысли. Проблема ограниченности возможно­стей языка заставила их искать в языке любую возможность для «беско­нечных» выражений. Поэтому мы можем наблюдать как их влечение к красноречию, шие к внешним формам и отрицание показного равнодушия к плоти сло­ва. Суфии стремились показать, что каждый шаг в «пути» представляет собой ступень того, что Зу-н-Нун аль-Мисри назвал «приложением ду­ха». Отсюда – рассмотрение ими всего того, что принимает видимость «закона деть» их суть.
так и презрение к искусственности выражений, равноду-
души» в качестве оков, которые надлежит разбить, дабы «уви-
126
таинственной мелодии, что нашло свое отражение в поэтиче­ских строчках:
О! точильный камень! доколе ты будешь точить железо. не стачиваясь сам?
Если суфийская символика нашла возможность выра­зить аллегорическое представление о причинах перехода аль­Газали к суфизму, то сама эта причинность в способе лично­го переживания опыта перехода показала, что таинствен­ность мелодии состоит не в гармонии действия и движения, а в растворении сознания в воле.
Фантастические представления суфиев об этом процес­се послужили основой для истории, которую рассказал один из улемов: «Я встретил аль-Газали в пустыне в заплатанной одежде, с посохом и кофейником в руках и спросил его: «О! имам! Не лучше ли быть преподавателем в Багдаде, чем вести такую жизнь»? Аль-Газали взглянул на меня исподло­бья и произнес:
Когда на орбите воли взошла луна благодати и появилось солнце близости (к Богу), оставил я свою любовь к Лейле и Суаде и вернулся к владельцу первого жилища. Страсти позвали меня, говоря: «Не спеши: это дома тех, кого ты любишь. Остановись и спускайся»
1
.
Независимо от степени достоверности этой «истории» в ней отразилось реальное идейное развитие аль-Газали, опи­санное им в общих чертах в «Избавителе от заблуждений». В ней намечен путь, ведущий от круговорота земной жизни и привязанностей к тому, кого суфии называли «Властителем всего».
1
Ба-Алави А. Таариф аль-ахйа би фадаиль «Аль-Ихйа». С. 12.
127
Каким бы запутанным не казалось это описание, в нем выражено постоянное борение между абстрактной идеей и низменной действительностью, которое томит дух и обрекает его на жажду тревожного покоя. Словом, это то, что суфии называли растерянностью (хира)1. Это восход луны, счастье которого осознают и чувствуют лишь те, кто движется по ее орбите. Это – самоотречение (фана) и самоутверждение (ба­ка)2, исчезновение (гияб) и проявление (таджали), возни­кающие вследствие ее движения перед лицом «божественно­го солнца». Это – «мрак жизни» (земной), который окутывал аль-Газали на протяжении всей его предшествующей жизни
1
Аль-Газали здесь следовал традиции тех суфиев, которые превратили
растерянность в познавательный критерий и сущностный элемент этиче­ского совершенства в «пути». «Растерянность» содержит как элементы постоянного стремления к знанию, так и признаки ограниченности инди­видуального знания, и в конечном счете являет разум, растерявшийся перед бесконечностью проблем и абсолютных качеств бытия. смысле «растерянность» внешне выступает как признание непостижимо­сти, однако суфийская «растерянность» – это необходимая ступень в по­знании Бога. Эта растерянность умозрения должна творить озабочен­ность познания, в первую очередь – самопознания. Суфии превращают «слабость знания» в необходимость апелляции к этике. Заслуга аль­Газали в этом вопросе состоит в попытке моральную стороны понятия «хира» и превратить его в неотъемлемую часть идейной системы.
2
Фана и бака – взаимодополняющие состояния суфия. Подобно всем
экстатическим «дуалистическим» состояниям суфизма, они отражают смену состояний суфия в духовном «пути», олицетворяют процесс постоянного отрицания, с которого начинается воспитание послушника путем отречения от дурных качеств души и утверждения добродетелей. Этот процесс должен охватывать все стороны и качества человеческого бытия, внутренних состояний дабы достичь вершины внутреннего единства, названного суфиями «растворением в бытии Истинного». То, что было сказано о фана и бака, можно отнести и ко всем остальным «дуалистическим» понятиям, таким как сутр (утаивание) и таджалли (проявление), гайба (медитация) и хузур (присутствие), сукр (состояние опьянения) и сахв (состояние махв (низвержение) и исбат (водворение) и т.д.
человеческой души и внешних поступков,
соединить познавательную и
В этом
трезвости),
128
вплоть до того дня, когда его воля столкнулась с волей вол­шебной метафизики, парализовавшей его движение, с тем чтобы заставить его плясать от радости в ожидании своей смерти в жизни для того, чтобы подняться проснувшимся. Живые люди, как любили повторять суфии, это «люди спя­щие, которые просыпаются лишь тогда, когда умирают». Эта фраза, которую суфии приписывают Али ибн Аби Талибу, приобрела в учении аль-Газали строгий гносеологический и этический смысл. В его теории познания она подчеркивает превосходство «внутреннего разума» над чувствами, а в эти­ке – субстанциальность понятий морального совершенства и смысла жизни. Аль-Газали употребил ее для доказательства того, что «жизнь без абсолютного идеала подобна сну; она – или смерть в образе жизни, или жизнь в образе смерти».
Аль-Газали, подобно великим суфиям, пытался начать, нащупать, почувствовать, осуществить, осознать и осилить это в своей жизни. Такое аллегорическое выражение драмы жизненного опыта, который точно характеризует приход мыслящей личности в мир суфизма.
История суфизма дает разнообразные примеры личного «покаяния» и «перехода на путь Бога». Покаяние, которое представляет собой «первые стоянки идущих и первые оста­новки жаждущих», начинается с раскаяния в дурных поступ­ках, отказа от ошибок и решимости впредь не повторять гре­ховных деяний. Покаяние – то, что суфии называли «пробу­ждением сердца от грез и постижением рабом своего дейст­вительного низменного состояния». Оно дает начало процес-
1
су пробуждения в человеке «проповедника Бога»
, постоянно
вызывает в нем стремление к покаянию. В связи с интерпре­тацией покаяния суфии высказали многочисленные сужде­ния, придающие составляющим суть покаяния реальным
1
См.: аль-Кушайри. Ар-рисала аль-кушайрийа. С. 45-48; аль-Калабади.
Ат-тааруф ли мазхаб ахл ат-тасаввуф. С. 90-92; ат-Туси. Аль-лума фи-т­тасаввуф. С. 43-44.
129
действиям весьма своеобразный характер. Здесь важно отме­тить, что проявления «закономерности суфийского покая­ния» неизменно носят сугубо интимный характер. В истории суфизма не было совершенно идентичных случаев «вступ­ления в суфийский тарикат». Так, Ибрагим ибн Адхам (ум. 777 г.), бывший сыном эмира, однажды выехал на охоту. Погнав зверя, он вдруг услышал
в себе голос, произнесший: «О, Ибрагим! Для этого ли ты был создан и это ли было тебе приказано?» Затем раздался голос из луки его седла: «Видит Аллах, не для того ты был сотворен, и не это было тебе при­казано!» Ибрагим спустился с коня и заметил пастуха, слу­жившего его
отцу. Он взял у пастуха его рубаху из грубой шерсти и одел ее, отдал пастуху своего коня и все что у него было, а сам удалился в пустыню1.
Биография аль-Фузейля ибн Айада (ум. 802 г.) дает другой пример покаяния. Он был разбойником, грабившим путников на дороге между Абивардом и Серахсом. Поводом его покаяния стала любовь к невольнице. Когда он взбирался на стену дома. чтобы попасть к ней, он вдруг услышал голос чтеца Корана: «Не пришло ли время тем, кто уверовал, обра­тить сердца свои к поминанию Бога?» И ответил он: «О, мой Бог! Это время пришло!» Он спустился со стены, и укрыла его ночь. После того он сделался аскетом, подвизавшимся
2
в Мекке
.
Мааруф аль-Кархи (ум. 815 г.), христианин по проис­хождению, пришел к суфизму после многолетних скитаний вдали от отчего дома. В детстве он часто подвергался побоям из-за того, что когда его просили: «Скажи, что Он един в трех лицах», отвечал: «Один же»!»3. Ас-Сарри ас-Суккати (ум. 870 г.) пришел к суфизму благодаря словам Мааруфа аль-Кархи, который, зайдя к нему однажды вдвоем с сиро-
1
Аль-Кушайри. Ар-рисала аль-кушайрийа. С. 9.
2
Там же.
3
Аль-Кушайри. Ар-рисала аль-кушайрийа. С. 9.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]