Суфийский теолого-философский синтез аль-Газали. Монография

фов их доказательства в области божественной метафизики. Этот вывод стал результатом сложения двух противополож­ных тенденций в эволюции идей аль-Газали, итогом универ­сального скепсиса и поиска абсолютной достоверности.

ния, без «видения сути души», которое есть не что иное как постоянное признание своего незнания. Незнание здесь озна­чает постоянное продвижение к Абсолюту. Это и есть со­вершенство бесконечности, которое можно и нужно видеть во всем сущем в качестве наиболее совершенного творения.

с миром и не оторван от него привело, вследствие неразвито­го абстрактного мышления, к тому, что люди отвергли это. Даже отрицание «телесности» Бога и иного рода антропо­морфизма, доказывающее, что у Бога нет ни головы, ни рук, ни глаз, привело слабоумных к тому, что они стали говорить: «Это описание арбуза, а не Бога!»

В «Нише света» аль-Газали предпринимает попытку систематизации этой «световой» концепции. Она становится абстрактно-метафизическим образом доказательства бытия Бога и единобожия, изложенных в «Ихйа». Например, когда аль-Газали разделяет типы сознания людей, это разделение соответствует предложенной им классификации «стадий единобожия». Чернь признает свет как нечто, указывающее на внешнее, что имеется в наличии, хотя последнее есть не­что акцидентное. Наиболее часто эти акциденции восприятия воспринимаются чернью посредством чувств, отсюда – ее «требование» конкретно осязаемого, материализованного, антропоморфного бога. Эти чувства проявляются трояким образом. Первое – то, что не видно само по себе (темные те­ла); второе – то, что видно само по себе, но не способствует видению других (планеты); третье – то, что видно само по себе и с чьей помощью видны другие предметы (Солнце, Луна и прочие светила). Понятие свет более подобает треть­ему разряду ощущений. Свет – то, с чьей помощью можно увидеть иное, например, солнце. Это определение на самом деле является лишь определением черни, дело в том, что ес­ли суть света состоит в его появлении для восприятия, а вос­приятие зависит от существования света и глаз (ибо нет яв­ного света для слепых), то это привело к отождествлению зрительного ощущения с явно осязаемым светом.

лишь внешнее и явное, частичное, а не целое, конечное – а не бесконечное и так далее. «Чувственный свет» не может осознать суть сущего, а если допустимо говорить о каком-то глазе, свободном от перечисленных недостатков, то он мог бы удостоиться наименования светом. Это – разум; дух, человеческая душа, то есть разные наименования этого глаза.

Монизм сущего проявляется в «средствах», действиях

или вещах в форме чудес, выражающих божественную муд­рость и могущество. Все сущее, кроме самого Бога, есть дей­ствие Бога и его творение1. Ввиду того, что нет конца боже­ственному творению, мы не можем познать сути мудрости во всем сущем – мы познаем лишь то, о генезисе и видах чего у нас есть общее и конкретное представление. Если мы отка­жемся от того, что не в состоянии воспринять чувствами, и рассмотрим конкретные творения, то увидим бесконечное разнообразие видов, родов, подразделений и сортов, схожих и отличающихся количеством, образом, внутренними и внешними свойствами и функциями. Все это представляет собой поле размышления и умозрения. Это простор совер­шенного божественного творчества, ибо «ничто, даже самое малое, не движется в небесах и на земле, будь то одушевлен­ное или неодушевленное, растение или животное, планета или комета, без того, чтобы Бог дал им возможность двигать­ся. Во всяком движении есть мудрость – либо две, либо де­сять, либо тысячи мудростей. Все это свидетельствует о единстве Бога»2.

господнему. Это – пролог к истинному размышлению, а не его венец. «Осознание удаленного возможно лишь после ов­ладения близким. Самое близкое человеку – это его душа, затем – земля, воздух, растения, животные, далее – чудеса неба и того, что между небом и землей... и так далее»1. Одна­ко это знание не раскрывает сути божественного. Божест­венная субстанция раскрывается человеку по мере роста его знания. Человек склонен возвеличивать того или иного уче­ного в соответствии с глубиной познания его творчества. По мере углубления познания творчества ученого усиливаются любовь и уважение к нему, в результате чего каждое его сло­во и все его творчество становятся любимыми, значительны­ми и принимаются близко к сердцу. Точно так же – и отно­шение к Богу. Углубление и расширение познания его твор­чества, ибо все сущее – его творения, становятся ступенями в познании, а поскольку Бог бесконечен и абсолютен, то и познание его человеком бесконечно. Но каждый осознает его настолько, насколько ему дано. Сложность этой «данности» заключается во внешней парадоксальности, ведь Бог являет­ся наиболее явно сущим2. В этом – сложность истинного его видения. Здесь нет ничего странного, ведь когда мы видим, как человек шьет или пишет, наиболее явным для глаз явля­ется то, что он жив. Его жизнь, знание, сила и желание шить и писать для нас наиболее явны в сравнении с другими внут­ренними и внешними качествами человека, ввиду того, что нам не дано сразу видеть его внутренние качества (желание, гнев, нрав, здоровье, болезнь и тому подобное).