Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Письма 1872–1881
.pdf
ПИСЬМА 1872–1881
H. A. ЛЮБИМОВУ
КОНЕЦ МАРТА – НАЧАЛО АПРЕЛЯ 1872.
ПЕТЕРБУРГ
<…> 1 72 г.
Милостивый государь
многоуважаемый Николай Алексеевич,
Я не ответил на письмо Ваше, ожидая выхода мартовской книжки. Вы замечаете мне, что роман сильно
затянулся: что делать, я, судя в целом, виноват без вины
(но все-таки виноват), а Вы имеете полное право, сознаюсь в том, негодовать. Затем Вы даете мне полные
сроки, то есть Вашими словами: «Когда мною написано будет всё или по крайней мере значительная доза», – и тогда уже начать печатать.
Я считаю возможным вот что предложить с моей
стороны и, сверх того, кой об чем попрошу Вас, многоуважаемый Николай Алексеевич. У меня две мысли
насчет продолжения печатания: 1) у Вас в руках
1
2
/2 листа, у меня через два дня будет отделана еще
глава. Таким образом, будет всего на (апрельскую)
книжку 4 листа. Угодно ли В<ам> напечатать в апреле, – тогда уведомьте меня одной строчкой, и я немедленно вышлю Вам главу. Затем, говорю это твердо, доставка пойдет без перерывов, до самого окончания
1
Здесь и далее подлинник поврежден (обгорел); в бесспорных
случаях пропуски в тексте восполнены по смыслу.
11
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
3-й части, то есть романа, правда, не по четыре листа,
но я постараюсь, чтоб не менее 2
1
/2, до 3-х листов на
номер. Повторяю, я говорю это твердо. Я столько раз
был неисправен, что в этот раз употреблю все силы исправить прошедшее.
2-я мысль: если Вы уже так непременно желаете
начать печатание 3-й части, когда она будет кончена
или написана весьма значительная доля, чтоб не было
перерывов, то я покорнейше и особенно просил бы
Вас: начать печатанье с августовского номера. Тогда
можно кончить разом в августовской и сентябрьской
книгах, в двух номерах, по 6 или 7 листов (никак не
более, судя по величине 3-й части), или в 3-х книгах
(август, сентябрь и октябрь) – одним словом, как Вы
пожелаете. Для меня это много составит <…> Я имею
убеждение, что кончу может <быть>, гораздо скорее,
чем сам рассчитываю. <Таким> образом, если начать,
например, печатать с июньской книги и кончить до
осени, то это значит (для меня) повредить роману. Без
глупой похвальбы скажу: публика несколько интересовалась романом. В последнее время при выходе
каждого номера об нем писали и говорили, по крайней мере у нас в Петербурге, довольно. До августа срок
очень длинный и для меня, конечно, вредный: роман
начнут забывать. Но, напомнив разом при напечатании вдруг 3-й части, я надеюсь опять оживить впечатление, и именно в то время, когда опять начинается
зимний сезон, в котором роман мой будет первою но-
востию, хотя и очень ветхою. Сверх того, у меня (знающего окончание романа) есть одно убеждение
12
ПИСЬМА 1872–1881
(очень позволительное), что эта 3-я часть по достоинству будет выше первых двух и особенно второй
(а вторая-то и производила в эту зиму в Петербурге
впечатление). Таким образом, роман обновится –
а это мне очень будет полезно для 2-го издания, сейчас
по окончании.
Вот почему и попрошу Вас покорнейше
<уведо>мить меня теперь же, со<гласны> Вы на это
(то есть до августа) в случае, <если> не захотите начать с апреля? Если же с апреля, то главу немедленно
вышлю.
Мне кажется, то, что я Вам выслал (глава 1-я «У Тихона», 3 малые главы), теперь уже можно напечатать.
Всё очень скабрезное выкинуто, главное сокращено,
и вся эта полусумасшедшая выходка достаточно обозначена, хотя еще сильнее обозначится впоследствии.
Клянусь Вам, я не мог не оставить сущности дела, это
целый социальный тип (в моем убеждении), наш тип,
русский, человека праздного, не по желанию быть
праздным, а потерявшего связи со всем родным и,
главное, веру, развратного из тоски, но совестливого
и употребляющего страдальческие судорожные усилия, чтоб обновиться и вновь начать верить. Рядом
с нигилистами это явление серьезное. Клянусь, что оно
существует в действительности. Это человек, не верующий вере наших верующих и требующий веры полной, совершенной, иначе… Но всё объяснится еще более в 3-й части.
Примите от всей души уверение моего полного,
искреннего и совершенного уважения и простите
13
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
мне чернильное пятно на верху страницы; не сочтите
за небрежность, что я не переписал письма.
Ваш всегдашний слуга
Федор Достоевский.
<Во всяком> случае прошу Вас, уведомьте меня те-
перь же о Вашем <решении>.
A. A. РОМАНОВУ
10 ФЕВРАЛЯ 1873. ПЕТЕРБУРГ
Ваше императорское высочество
Милостивейший государь,
Дозвольте мне иметь честь и счастие представить
вниманию Вашему труд мой. Это – почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность
в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит
в том, что эти явления не случайность, не единичны,
а потому и в романе моем нет ни списанных событий,
ни списанных лиц. Эти явления – прямое последствие
вековой оторванности всего просвещения русского от
родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских,
мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что
14
ПИСЬМА 1872–1881
они совершенно правы; ибо, раз с гордостию назвав
себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах
русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли,
в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что
без подобного высокомерия о собственном мировом
значении, как нации, никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что
все великие нации тем и проявили свои великие силы,
что были так «высокомерны» в своем самомнении,
и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли
в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными.
Так думать у нас теперь и высказывать такие мысли – значит обречь себя на роль пария. А между тем
главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы
Нечаева. Вот эту родственность и преемственность
мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем. Далеко не успел, но работал совестливо.
15
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что
Вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, будущий вожатый и властелин земли Русской, может быть, обратите хотя малое
внимание на мою попытку, слабую – я знаю это, – но
добросовестную, изобразить в художественном образе
одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор еще остающейся во главе
русской жизни.
Позвольте мне, всемилостивейший государь, пребыть с чувствами беспредельного уважения и благодарности Вашим вернейшим и преданнейшим слугою.
Федор Достоевский.
10 февраля 1873 г.
М. П. ПОГОДИНУ
21 ФЕВРАЛЯ 1873. ПЕТЕРБУРГ
21 февраля/73.
Многоуважаемый Михаил Петрович,
Сейчас прочел статью о Белинском. Зачем Вы не хотите подписаться под такою превосходною вещью
полным именем? Что за Старый читатель журналов?
Статья тотчас же пошла в набор. Сегодня среда, завтра это получите. Черкните, ради Бога, немедленно три
16
ПИСЬМА 1872–1881
строки о позволении подписать: М. Погодин. (Клянусь
Вам, подумают, что это я сам сочинил, чтоб подтвердить мои указания о Белинском. Здесь многие меня
обвиняли за эту статью.)
Теперь еще: я несколько раз подымался написать
Вам на Ваши приветы мне что-нибудь потеплее. Но
последние две недели был болен, а пуще всего расстроен нервами и до того, что даже сидел дома и в редакцию не ездил некоторое время. А потому ждал минуты
кое-что написать Вам и до сих пор не написал.
О Ваших статьях, находящихся в редакции, напишу
Вам особо. А теперь всего больше желал бы, чтобы Вы
вполне поверили моему глубокому уважению и самой
искренней к Вам преданности.
Ваш весь Ф. Достоевский.
M. П. ПОГОДИНУ
26 ФЕВРАЛЯ 1873. ПЕТЕРБУРГ
26 февраля/73.
Многоуважаемый Михаил Петрович,
Вы не правы (повторяю от души), говоря, что
«наконец-то откликнулись, по необходимости». Я Вам
правду написал, что хотелось ответить погорячее. Мне
Ваши отзыв и рукопожатие дороги; а не ответил потому, что положение мое такое.
17
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
Секретаря у нас нет, но я настою, что будет,
ибо вижу, что он необходим. Но будь и секретарь –
я всё равно знаю на опыте, что необходимо говорить
мне лично с авторами статей, с приносящими новые;
перечитывать эти статьи (а это ужасно); ознакомиться с грудами статей, оставшимися от прежнего редактора. Перечитывать статьи берет огромное время
и расстраивает мое здоровье, ибо чувствую, что отнято время от настоящего занятия. Затем, имея статью
и решив напечатать, – переправлять ее с начала до
конца, что зачастую приходится. Литературные сценки Генслера (в сегодняшнем №) я почти вновь пересочинил. Затем надо читать рухлядь газет. А главная
горечь моя – бездна тем, о которых хотелось бы самому писать. Думаю и компоную я статью нервно,
до болезни; принимаюсь писать и, о ужас, в четверг
замечаю, что не смогу кончить. Между тем отрезать
ничего не хочу. И вот бросаю начатое и поскорей,
чтоб поспеть (ибо дал слово Мещерскому, что будет
статья, и на нее непременно рассчитывают), нередко
в четверг ночью схватываюсь за новую какую-нибудь
статью и пишу, чтоб поспеть в сутки, ибо в пятницу ночью у нас прием статей кончается. Всё это действует на меня, повторяю, болезненно. Где же тут написать письмо, если хочешь что-нибудь написать
в письме.
Меня мучит многое, например совершенное отсутствие сотрудников по библиографическому отделу. Воротился на этой неделе из Крыма Страхов, я обрадовался (будет критика), а он вдруг серьезно заболел.
18
ПИСЬМА 1872–1881
Наконец, многое надо сказать, для чего и к журналу
примкнул. Но вижу, как трудно высказаться. Вот цель
и мысль моя: социализм сознательно, и в самом нелепо-бессознательном виде, и мундирно, в виде подлости, – проел почти всё поколение. Факты явные и грозные. Самый необразованный простак и тот, читаешь
в газетах, вдруг где-нибудь отрезал словцо – глупейшее, но несомненно вышедшее из социалистического
лагеря. Надо бороться, ибо всё заражено.
Моя идея в том, что социализм и христианство –
антитезы. Это бы и хотелось мне провести в целом ряде статей, а между тем и не принимался.
С другой стороны, роятся в голове и слагаются
в сердце образы повестей и романов. Задумываю их,
записываю, каждый день прибавляю новые черты к записанному плану и тут же вижу, что всё время мое занято журналом, что писать я уже не могу больше, –
и прихожу в раскаяние и в отчаяние.
Ну вот для Вас краткая картинка моего бытия.
Я бы хотел приехать в Москву. Поговорил бы с Вами
от души и о многом. Может, и буду на мгновение весной, но это не наверно. Вы спрашиваете про мое здоровье. Может быть, Вы слышали, что я эпилептик.
Средним числом у меня припадок раз в месяц и уже
много лет, с Сибири, с тою разницею, что в последние
два года мне надо, чтоб войти после припадка в нормальное состояние, – пять дней, а не три, как было
все чуть не двадцать лет. И вот странность: пять уже
месяцев прошло с тех пор, как у меня был последний
припадок! Остановились. Не знаю, чему приписать,
19
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
и боюсь какого-нибудь кризиса. Но о здоровье мало
думаю.
Карточки у меня нет, но я Вам достану и пришлю
вместе с новоотпечатанным моим романом «Бесы».
Если прочтете, то сообщите, многоуважаемый Михаил
Петрович, мнение Ваше.
С Белинским я познакомился в июне 45-го года
и тут же с Некрасовым.
Майкову передам всё. Давно уже, целую неделю, его
не видал.
«Гражданин» пошел недурно, но лишь относительно недурно. Подписчиков 1800, то есть уже более прошлогоднего, а между тем подписка всё еще не прекращается и течет в известном порядке. Но многого на
этот год не будет, так мне кажется; разве что дойдем
до 2500. Иван Сергеевич Аксаков в прошлом месяце
был в Петербурге, говорил, что у него в первые два года
было не больше подписчиков. Отдельная же распродажа номеров упятерилась (если не более) против прошлого года.
Вообще, к концу года надо бы войти в систему и в
порядок; теперь же чувствую, этого недостает. Новое
дело, и отчаиваюсь, что для него не способен.
Корректурные листы речи получены мною давно,
и читал, и по обыкновению много мыслей вспыхнуло
при чтении, но хочу сообщить Майкову, которого
долго не вижу. Недели две назад я был в сильной простуде.
Речь в Славянском комитете мы прочли все, но напечатать не могли (и теперь не прошло бы время, по-
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]