Письма 1872–1881

это зародилось во мне только теперь. Когда я писал и печатал, в соображении моем были только Вы, а те­перь думаю и про всю Вашу среду. Уведомьте меня, и если я чем-нибудь Вас огорчил или рассердил, то простите.

«Преступление и наказание» (то есть они появились 2 года раньше). Покойник Ф. И. Тютчев, наш великий поэт, и многие тогда находили, что «Преступление и наказание» несравненно выше «Misérables». Но я спорил со всеми искренно, от всего сердца, в чем уве­рен и теперь, вопреки общему мнению всех наших знатоков. Но любовь моя к «Misérables» не мешает мне видеть их крупные недостатки. Прелестна фигура Вальжана, и ужасно много характернейших и превос­ходных мест. Об этом я еще прошлого года напечатал в моем «Дневнике». Но зато как смешны его любовни­ки, какие они буржуа-французы в подлейшем смысле! Как смешны бесконечная болтовня и местами рито­рика в романе, но особенно смешны его республикан­цы – вздутые и неверные фигуры. Мошенники у него гораздо лучше. Там, где у него эти падшие люди истин­ны, там везде со стороны Виктора Гюго человечность, любовь, великодушие, и Вы очень хорошо сделали, что это заметили и полюбили. Особенно что полюбили фи­гуру l’abbé Myriel.

тот, в Комитете, выхлопотал мне цензора), и сам хо­дил в Комитет. Секретарь и докладывать не захотел, а, выслушав, объявил, что я из-под цензуры вышел, так пусть и издаю без цензуры. Это значит, если всё отпе­чатано будет к 9-му июля, то выйдет (накинув еще 7 дней) 16-го числа. Затем стали считать набор. Вдруг оказывается, что и с привезенным мною пакетом вче­ра и с объявлениями не будет доставать 5 стран<иц>. Стало быть, предстоит сочинять. Полчаса считали строки, и вдруг мне пришло в голову спросить самый пакет, и я увидел, что они последней отсылки от 1-го июля еще не получали, то есть 5 дней, и я прие­хал раньше. Предпоследнюю же отсылку от 30 июня получили 4-го числа, то есть накануне моего приезда. Я по крайней мере обрадовался, что сочинять не надо будет. Затем поспешил в Цензурный комитет. И се­кретарь и Петров, все хоть и вежливы, но уговаривали меня изо всех сил печатать нецензурно, не то у вас бу­дут сплошь вычеркивать. (Вероятно, у них какие-ни­будь особые инструкции насчет теперешней литера­туры вообще, так что, очевидно, они мне не лично угрожали, а вообще такой ход дела, что велено стро­же.) Я этого ужасно боюсь, но я все-таки стоял на том, чтоб мне дали цензора, обещали вчера же, но вот уже сегодня утро, а известий никаких нет, и опять сейчас придется ехать в Комитет, а между тем можно бы первый лист уже печатать. Навалили на меня коррек­тур. Вчера отдержал лист, но более не мог. В мое от­сутствие заходила Марья Николаевна, написала мне записку, чтоб я ей назначил день, когда ей ко мне