Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Письма 1872–1881
.pdf
ПИСЬМА 1872–1881
свой кодекс, свой Бог даже и так крепко засело, как
крепче нельзя. На это не обращают внимания: пустяки, дескать, не похоже ни на что, значит, пустяки.
Культуры нет у нас (что есть везде), дорогой Константин Петрович, а нет – через нигилиста Петра Великого. Вырвана она с корнем. А так как не единым хлебом
живет человек, то и выдумывает бедный наш бескультурный поневоле что-нибудь пофантастичнее, да понелепее, да чтоб ни на что не похоже (потому что хоть
всё целиком у европейского социализма взял, а ведь
и тут переделал так, что ни на что не похоже).
Вот и четыре страницы, и представьте, дорогой
Константин Петрович, написал Вам именно то, о чем
не хотел писать! Но нечего делать. Крепко жму Вам руку и шлю самые искренние пожелания Вам всего лучшего и долгих-долгих лет. Мне приятно теперь, что Вы
эти слова мои получите и прочтете.
Если напишете мне хоть полсловечка, то сильно поддержите дух мой. Я и зимой к Вам приезжал дух лечить.
Пошли же Вам Бог спокойствия мысли – больше
этого пожелания я не знаю, чего бы еще можно пожелать человеку в наши дни.
Многоуважаемой супруге Вашей глубокий мой поклон.
Вам совершенно преданный всегдашний слуга Ваш
Ф. Достоевский.
Адресс мой: Старая Русса. Ф<едору> М<ихайлови>чу
Достоевскому.
151
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
Н. А. ЛЮБИМОВУ
25 МАЯ 1879. СТАРАЯ РУССА
25 мая 1879.
Все Ваши отметки на корректурах я принял во внимание и в смысле их всё переделал, взамен чего и Вас
прошу обратить внимание на нижеследующие объяснения.
Густые краски в анекдоте «о сеченой 7-милетней
девочке» взяты мною буквально из обстоятельств дела
Кронеберга в 76 г. Это дело и защиту адвоката Спасовича я тогда поместил в издаваемом мною «Дневнике
писателя» и не пожалел красок, но не сгустил их вовсе, ибо это дело в чистом виде даже неизобразимо.
Статья моя произвела тогда в Петербурге и во всей
России фурор. И если б Вы знали, от каких лиц, от каких дам и из каких зданий я получал массу восторженных благодарственных писем, приветов, одобрений. Называть только этих лиц не хочу. Итак, густые
краски не возбудили тогда отвращения, ибо употреблены были для святой цели. А Вы заметили мне, что,
судя по моим выпискам, адвокат говорит умеренно.
Но умеренность-то эта и возмутила, потому что была
в высшей степени неумеренностью и бесчестной невоздержанностью (Спасович), ибо страшное истязание, за которое по нашим законам ссылают в Сибирь,
он свел до размеров наказания «розочкой», на этомто я его и разбил тогда (Кронеберг – поляк и Спасович – поляк).
152
ПИСЬМА 1872–1881
Чтобы Вам не противоречить, я смягчил. Но очень
прошу Вас принять в соображение даже и впредь
именно: что было в «Дневнике», то было дело особое,
но теперь здесь, в романе – это ведь не я говорю густыми красками, преувеличениями и гиперболами
(хотя против действительности нет преувеличений),
а лицо моего романа Иван Карамазов. Это его язык,
его слог, его пафос, а не мой. Это мрачно-раздражен-
ный и много молчавший человек. Ни за что бы он никогда и не заговорил, если бы не случайная, вдруг разгоревшаяся его симпатия к брату Алексею. Кроме
того, это еще очень молодой человек. Как же он мог
бы заговорить, о чем так долго молчал и на чем надсадил сердце, не прорвавшись, без особ<енного> увлечения, без пены у рта. Но я именно и хотел, чтобы выдалось лицо и чтобы читатель заметил именно эту
страстность, этот наскок, этот литературный обрывистый подход.
Далее: Вы отметили как излишнюю подробность замечание о том, что 5-тилетний ребенок не мог научиться проситься. Так, может быть, и была бы излишнею, если б шла от меня как автора. Но идет она
опять-таки от лица и характерно рисует лицо. О, много подобных черт кажутся ненужными! Но эти черты,
как они необходимы для художественной задачи! Да
уже одно то, что 23-летний молодой человек это приметил, уже показывает, что он об этом думал и мучился серьезнее, чем многие молодые люди его лет. Сострадают обыкновенно в целом. На мелкие же
подобные подробности не обращают внимания, а уж
153
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
если 23-летний обратил, значит, принял к сердцу. Значит, дебатировал в уме своем, значит, был адвокатом
детей, и как он там дальше ни представлялся бесчувственным, но сострадание и самая сердечная, нежная
любовь к детям в нем есть. Этот Иван делает потом
в романе косвенно преступление, но не из расчета, не
из жадности к наследству, а, так сказать, по принципу,
во имя идеи, с чем сам потом совладать не может и вы-
дает себя именно потому, может быть, что раз, когдато, его сердце, разбирая страдания детей, не упустило
такую ничтожную по-видимому подробность. Сама
же подробность не грязна, ибо всё, что относится к детям, – чисто, светло и прекрасно. Даже это. Вспомните
Амура Гвидо Рени, пьющего вино и пустившего струю
на первом плане. Классическая из классических знаменитость.
Насчет генерала я поправил по Вашему желанию.
Действительно, у меня как бы ко всем генералам относилось. Собственно факт еще смягчен. Вспомните, что
еще в это самое время генерал, наместник Сибирский,
хотел объявить себя даже независимым политически.
Мало ли что тогда было. Дело истории.
О разбойнике, резавшем детей, было у меня совсем
не ясно, соглашаюсь. Теперь по исправлении совершенно ясно. Я только хотел попросить Вас особенно,
многоуважаемый Николай Алексеевич, впредь в сомнительных случаях (если только будут) обращать
внимание, от чьего лица говорится. Ибо иное лицо по
характеру своему иногда не может иначе говорить.
Я же постараюсь тщательнее относиться к делу.
154
ПИСЬМА 1872–1881
P. S. Так же точно все рассуждения о том, что стра-
дания есть, а виновных нет, принадлежат лицу, а не автору. Это-то уж, кажется, ясно.
Н. А. ЛЮБИМОВУ
11 ИЮНЯ 1879. СТАРАЯ РУССА
Старая Русса, 11 июня/79.
Милостивый государь
многоуважаемый Николай Алексеевич,
Третьего дня я отправил в редакцию «Русского вестника» продолжение «Карамазовых» на июньскую
книжку (окончание 5-й главы «Pro и contra»). В ней закончено то, что «говорят уста гордо и богохульно».
Современный отрицатель, из самых ярых, прямо
объявляет себя за то, что советует дьявол, и утверждает, что это вернее для счастья людей, чем Христос. Нашему русскому дурацкому (но страшному социализму, потому что в нем молодежь) – указание и, кажется,
энергическое: хлебы, Вавилонская башня (то есть будущее царство социализма) и полное порабощение свободы совести – вот к чему приходит отчаянный отрицатель и атеист! Разница в том, что наши социалисты
(а они не одна только подпольная нигилятина, – Вы
знаете это) – сознательные иезуиты и лгуны, не признающиеся, что идеал их есть идеал насилия над человеческой совестью и низведения человечества до стад-
155
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
ного скота, а мой социалист (Иван Карамазов) – человек
искренний, который прямо признается, что согласен
с взглядом «Великого Инквизитора» на человечество
и что Христова вера (будто бы) вознесла человека гораздо выше, чем стоит он на самом деле. Вопрос ставится у стены: «Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?»
И всё это будто бы у них во имя любви к человечеству:
«Тяжел, дескать, закон Христов и отвлеченен, для слабых
людей невыносим» – и вместо закона Свободы и Просвещения несут им закон цепей и порабощения хлебом.
В следующей книге произойдет смерть старца Зосимы и его предсмертные беседы с друзьями. Это не
проповедь, а как бы рассказ, повесть о собственной
жизни. Если удастся, то сделаю дело хорошее: застав-
ляю сознаться, что чистый, идеальный христианин –
дело не отвлеченное, а образно-реальное, возможное,
воочию предстоящее и что христианство есть единственное убежище Русской Земли ото всех ее зол. Молю Бога, чтоб удалось, вещь будет патетическая, только
бы достало вдохновения. А главное – тема такая, которая никому из теперешних писателей и поэтов и в голову не приходит, стало быть, совершенно оригиналь-
ная. Для нее пишется и весь роман, но только чтоб
удалось, вот что теперь тревожит меня! Пришлю же
непременно на июльскую книгу, и тоже 10-го июля, не
позже. В этом постараюсь изо всех сил.
Получил Ваше письмо, многоуважаемый Николай
Алексеевич, насчет высылки денег и жду с нетерпением
обещанной тысячи. Нахожусь почти без денег, а зани-
156
ПИСЬМА 1872–1881
мать не желал бы. А потому чрезвычайно прошу выслать
эту тысячу рублей как можно скорее, если возможно,
то нимало не медля, потому что настоятельно нужно.
Где проживает Михаил Никифорович, в Москве или
в именье, и как его здоровье? Передайте ему от меня
горячий привет и поклон.
А теперь, если у Вас есть ко мне хотя бы некоторое
дружелюбие (сужу по тому, как мы виделись и говорили), то не сделаете ли мне, если можете, одно одолже-
ние, уважаемый Николай Алексеевич. Я Вам писал
как-то раз вскользь о Пуцыковиче, бывшем издателе
«Гражданина». Он писал мне, что Михаил Никифорович обещал ему высылать что-то помесячно за корреспонденции в Берлин. Между тем он дошел теперь
(пишет мне) до самой крайней нищеты в Берлине. Человек же он весьма и весьма недурной. Теперь он остановился на мысли, с виду рискованной, но, право, недурной – издавать «Гражданин» в Берлине помесячно,
выпусками-книжками. Хочет рискнуть печатать в кредит, потому что даже и на еду у него денег нет. Подлости он не напишет никогда, а лишний орган русский,
хотя бы и за границей издаваемый, в хорошем направлении – дело недурное. Если б возможно было его поддержать, хотя бы чем-нибудь самым малым (буквально), какой-нибудь сотней или двумя рублей, то он
издал бы первый №, а там бы можно было посмотреть,
что из этого выйдет. Его бы можно было руководить
и направлять. Надеется он на подписку, хотя бы сначала и малую. Я Вас просил бы убедительнейше лишь
о том, чтоб Вы, переговорив с Михаилом Никифорови-
157
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
чем, сообщили мне: каков его взгляд на Пуцыковича
и правда ли, что Михаил Никифорович обещал ему высылать помесячно (за корреспонденции) некоторую
сумму в Берлин? По крайней мере, он сам мне положительно это писал. Жду Вашего сообщения об этом.
Пожалуйста, добрейший Николай Алексеевич, урвите
время и черкните мне хоть 2 словечка о сем предмете.
Этот Пуцыкович мне жалок, и я его несколько люблю.
Сам же он погибает и почти в отчаянии. Засим с великим уваженьем и преданностью.
Ваш Ф. Достоевский.
P. S. Мое почтение Вашей многоуважаемой супруге.
Адрес Пуцыковича: Berlin, Dorotheen-Strasse, 60,
Victor Putzykovitch.
E. А. ШТАКЕНШНЕЙДЕР
15 ИЮНЯ 1879. СТАРАЯ РУССА
15-го июня 1879 г. Старая Русса.
Многоуважаемая Елена Андреевна,
От души благодарю Вас за Ваше милое письмецо от
23-го мая. Не отвечал до сих пор за делами и за тоской.
Всё скверная погода, холода, вихри и страшный дождь.
Вдобавок заболели дети кашлем, и нас это очень беспокоит: всё думали, не коклюш ли?
158
ПИСЬМА 1872–1881
Дела же мои – это писание романа. Работа идет
медленно. Каждый месяц даю не более двух с половиной печатных листов. А между тем работа трудная
и мучительная, – пиша, всегда измучаюсь. Отсылаю
всегда 10-го каждого месяца. Сегодня же 15 число,
стало быть, завтра уже надо садиться писать. Итого
погулял всего 5 дней в нынешнем, например, месяце.
Да и какое гулянье: сегодня ревет (буквально) ветер
с дождем и ломает вековые деревья перед окнами.
С истреблением лесов решительно изменяется климат России: негде держаться влаге и нечему остановить ветра.
Здоровье мое вовсе не удовлетворительно, и помышляю о поездке в Эмс. Если вздумаю поехать, то состоится поездка не раньше половины июля будущего
месяца. Тогда уеду до сентября, что, впрочем, не помешает работе. Ну вот и всё обо мне, кроме внутреннего,
душевного, но ведь этого в письме не опишешь,
потому-то и ненавижу писать письма.
Советую и Вам беречь здоровье, заправиться здоровьем на зиму. А зимой как-то встретимся, о чем будем
толковать, какие будут насущные вопросы?
Я предчувствую, что все мы более, чем когда-нибудь,
будем мысленно в разброде, кто в лес, кто по дрова. Хотелось бы тоже работать, а изменяют силы.
Читаю газеты и изумляюсь ежедневно всё более
и более. Подкопы в губерниях под банки, Ландсберги
и проч. и проч. Ну вот опишите, например, Ландсберга, которого преступление считают столь невероятным, что приписывают его помешательству. Опиши-
159
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
те – и закричат: невероятно, клевета, болезненное
настроение и прочее и прочее. Болезнь и болезненное
настроение лежат в корне самого нашего общества,
и на того, кто сумеет это заметить и указать, – общее
негодование.
Кстати, Вы мне пишете о критике Евг. Маркова.
Оба тома «Русской речи» лежат у меня на столе, а я
еще не притронулся прочесть критику. Противно.
И если имею понятие о смысле его статей, то из посторонних газет. Самый лучший мой ответ будет в том,
чтоб порядочно кончить роман; по окончании романа
уже в будущем году отвечу разом всем критикам. За
33 года литературной карьеры надобно, наконец, объясниться.
Про Евг. Маркова я сказал Навроцкому еще прошлого года, когда он приходил ко мне просить советов насчет будущего еще издания журнала и объявил
мне, что один из столпов журнала и одна из надежд его есть Евг. Марков, – я объявил (по неосторожности моей), что Евг. Марков есть старое ситцевое платье, уже несколько раз вымытое и давно
полинявшее.
Так как я не обязывал Навроцкого к секретам, то,
полагаю, он ему это и передал. Прибавьте к тому, что
Евг. Марков сам в нынешнем году печатает роман
с особой претензией опровергнуть пессимистов и отыскать в нашем обществе здоровых людей и здоровое
счастье. Ну и пусть его. Уж один замысел показывает
дурака. Значит ничего не понимать в нашем обществе,
коли так говорить.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]