Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Письма 1872–1881
.pdf
ПИСЬМА 1872–1881
5-го числа (я записал число): вижу брата, он лежит на
постели, а на шее у него перерезана артерия, и он истекает кровью, я же в ужасе думаю бежать к доктору,
и между тем останавливает мысль, что ведь он весь истечет кровью до доктора. Странный сон, и, главное,
5-е августа, накануне ее смерти.
Я не думаю, чтоб я был очень перед ней виноват:
когда можно было, я помогал и перестал помогать постоянно, когда уже были ближайшие ей помощники,
сын и зять. В год же смерти брата я убил на их дело, не
рассуждая и не сожалея, не только все мои 10 000, но
и пожертвовал даже моими силами, именем литературным, которое отдал на позор с провалившимся изданием, работал как вол, даже брат покойный не мог
бы упрекнуть меня с того света. Но довольно об этом.
Я всё, голубчик мой, думаю о моей смерти сам (серьезно здесь думаю) и о том, с чем оставлю тебя и детей.
Все считают, что у нас есть деньги, а у нас ничего. Теперь у меня на шее «Карамазовы», надо кончить хорошо, ювелирски отделать, а вещь эта трудная и рискованная, много сил унесет. Но вещь тоже и роковая: она
должна установить имя мое, иначе не будет никаких
надежд. Кончу роман и в конце будущего года объявлю
подписку на «Дневник» и на подписные деньги куплю
имение, а жить и издавать «Дневник» до следующей
подписки протяну как-нибудь продажей книжонок.
Нужна энергическая мера, иначе никогда ничего не
будет. Но довольно, еще успеем переговорить и наспориться с тобою, потому что ты не любишь деревни, а у
меня все убеждения что 1) деревня есть капитал, кото-
171
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
рый к возрасту детей утроится, и 2) что тот, кто владеет землею, участвует и в политической власти над государством. Это будущее детей и определение того, чем
они будут: твердыми ли и самостоятельными гражданами (никого не хуже) или стрюцкими. Но довольно.
Ты пишешь о Феде, что он всё уходит к мальчикам. Он
в таких именно летах, когда происходит кризис из 1-го
детства к сознательному осмыслию. Я замечаю в его
характере очень много глубоких черт и уж одно то, что
он скучает там, где другой (ординарный) ребенок и не
подумал бы скучать. Но вот беда: это возраст, в котором переменяются прежние занятия, игры и симпатии на другие. Ему уже давно нужна бы была книга,
чтоб он помаленьку полюбил читать осмысленно.
Я в его лета уже кое-что читал. Теперь же, не имея занятий, он мигом засыпает. Но скоро начнет искать
других и уже скверных утешений, если не будет книги.
А он до сих пор еще не умеет читать. Если б ты знала,
как я об этом здесь думаю и как это меня беспокоит.
Да и когда же это он выучится? Всё учится, а не выучится!
Про Нила опять у вас не решено по поводу приезда
Бергеманши. Но помилуй, Аня, что это такое? Ну зачем она приедет, для чего? Чтоб мешать? Ну зачем ты
ее звала? Сделай ты мне такое одолжение, Аня, напиши ты ей (ты письмо это получишь 17-го, будет, стало
быть, время) – напиши, что не можешь принять ее,
что обстоятельства изменились и проч. Ну сделай же
мне это одолжение, спрячь в карман хвастливый, пустой, ложный стыд перед нею! Если поедешь до нее, то
172
ПИСЬМА 1872–1881
она приедет без тебя и тебя не застанет, а ты всю поездку к Нилу сорвешь и скомкаешь, торопясь, без удовольствия, а может, и с опасностию. Если же она приедет позже (да еще на неделю, каково!), то, пожалуй,
доживет до того, как я приеду, нарочно останется, чтоб
меня встретить, то-то мне приятно будет. Право, не
знаю, как ты это всё устроишь. Лучше уж бы вы к Нилу ехали и совершили бы путешествие не торопясь, а в
свое удовольствие, на память деткам.
До свидания, голубчик, не сердись на мои наставления. Целую тебя крепко, тебя и все «прелестные предметы». Целую тебя 1000 раз, но не более. Завтра останется ровно 2 недели моему здешнему молчанию, ибо
это не уединение только, а молчание. Я совсем разучился говорить, говорю даже сам с собой, как сумасшедший. Грустно мне здесь. Начал кое-как писать, но
скука всё убивает.
До свидания. Твой вечно Ф. Достоевский.
Аня, ты говоришь, что много выходит денег. Напиши, сколько у тебя теперь в руках денег. Не отчет
о расходах я прошу, а только сумму. Переписку не
прерву. Буду посылать по письму в каждые три дня.
Всем поклон. Пуцыкович выдал наконец № «Гражданина». Прислал мне. Ждет подписки и обещается
отдать 40 марок. № выданный обратится, конечно,
в библиограф<ическую> редкость, и надобно сохранить его. Написал так, что, кажется, не пропустят
в Россию. 40 же марок не отдаст.
173
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
Деток целую и благословляю. Лилю очень благодарю за ее миленькую приписочку, а Федю очень прошу
утешить меня и выучиться читать. Затем, детки голубчики, слушайте маму. Целую вас крепко.
К. П. ПОБЕДОНОСЦЕВУ
24 АВГУСТА (5 СЕНТЯБРЯ) 1879. ЭМС
Эмс, 24 августа/131 сентября/79
Многоуважаемый и достойнейший Константин
Петрович, получил здесь Ваши оба письма и сердечно
Вам благодарен за них, особенно за первое, где Вы говорите о моем душевном состоянии. Вы совершенно,
глубоко справедливы, и мысли Ваши меня только подкрепили. Но я душою больной и мнительный. Сидя
здесь, в самом полном и скорбном уединении, поневоле захандрил. Но, однако, спрошу: можно ли оставаться, в наше время, спокойным? Посмотрите, сами же
Вы указываете во 2-м письме Вашем (а что такое письмо?) на все те невыносимые факты, которые совершаются. Я вот занят теперь романом (а окончу его лишь
в будущем году!) – а между тем измучен желанием
продолжать бы «Дневник», ибо есть, действительно
имею, что сказать, – и именно как Вы бы желали – без
бесплодной общеколейной полемики, а твердым небоящимся словом. И главное, все-то теперь, даже имею-
1
Описка; нужно: 5.
174
ПИСЬМА 1872–1881
щие, что сказать, боятся. Чего они боятся? Решительно
призрака. «Общеевропейские» идеи науки и просвещения деспотически стоят над всеми, и никто-то не
смеет высказаться. Я слишком понимаю, почему Градовский, приветствующий студентов как интеллигенцию, имел своими последними статьями такой огромный успех у наших европейцев: в том-то и дело, что он
все лекарства всем современным ужасам нашей неурядицы видит в той же Европе, в одной Европе.
Мое литературное положение (я Вам никогда не говорил об этом) считаю я почти феноменальным: как человек, пишущий зауряд против европейских начал,
компрометировавший себя навеки «Бесами», то есть
ретроградством и обскурантизмом, – как этот человек,
помимо всех европействующих, их журналов, газет,
критиков – все-таки признан молодежью нашей, вот
этою самою расшатанной молодежью, нигилятиной
и проч.? Мне уж это заявлено ими, из многих мест, единичными заявлениями и целыми корпорациями. Они
объявили уже, что от меня одного ждут искреннего
и симпатичного слова и что меня одного считают своим руководящим писателем. Эти заявления молодежи
известны нашим деятелям литературным, разбойникам пера и мошенникам печати, и они очень этим поражены, не то дали бы они мне писать свободно! Заели
бы, как собаки, да боятся и в недоумении наблюдают,
что дальше выйдет. – Здесь я читаю мерзейший «Голос», – Господи, как это глупо, как это омерзительно
лениво и квиетично окаменело на одной точке. Верите
ли, что злость у меня иногда перерождается в реши-
175
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
тельный смех, как, например, при чтении статей
11-летнего мыслителя Евг<ения> Маркова о женском
вопросе. Это уж глупость до последней откровенности.
Вы пишете, что Пуцыковича выпуск Вам не понравился. Да, действительно, но ведь с этим человеком даже
и говорить нельзя и советовать ему нельзя, он обидчиво
уверен в себе. Но, главное, ему бы только подписка,
а остальное всё он производит с чрезвычайно легкой
совестью. Мнение Ваше о прочитанном в «Карамазовых» мне очень польстило (насчет силы и энергии написанного), но Вы тут же задаете необходимейший вопрос: что ответу на все эти атеистические положения
у меня пока не оказалось, а их надо. То-то и есть и в
этом-то теперь моя забота и всё мое беспокойство. Ибо
ответом на всю эту отрицательную сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге, «Русский инок», которая появится 31 августа. А потому и трепещу за нее
в том смысле: будет ли она достаточным ответом. Тем
более что ответ-то ведь не прямой, не на положения
прежде выраженные (в «В<еликом> инквизиторе»
и прежде) по пунктам, а лишь косвенный. Тут представляется нечто прямо противуположное выше выраженному мировоззрению, – но представляется опятьтаки не по пунктам, а, так сказать, в художественной
картине. Вот это меня и беспокоит, то есть буду ли понятен и достигну ли хоть каплю цели. А тут вдобавок
еще обязанности художественности: потребовалось
представить фигуру скромную и величественную, между тем жизнь полна комизма и только величественна
лишь в внутреннем смысле ее, так что поневоле из-за
176
ПИСЬМА 1872–1881
художественных требований принужден был в биографии моего инока коснуться и самых пошловатых сторон, чтоб не повредить художественному реализму. Затем есть несколько поучений инока, на которые прямо
закричат, что они абсурдны, ибо слишком восторженны. Конечно, они абсурдны в обыденном смысле, но
в смысле ином, внутреннем, кажется, справедливы. Во
всяком случае очень беспокоюсь и очень бы желал Вашего мнения, ибо ценю и уважаю Ваше мнение очень.
Писал же с большою любовью.
Но вижу, что слишком распространился о своем
произведении. 1-го или 2-го сентября буду в Петербурге (поспешаю чрезвычайно в Ст<арую> Руссу в семейство), заеду к Вам (не знаю, в какой час, не могу решить заранее), и если посчастливится, то и застану Вас,
может быть, хоть на минутку. До свидания, добрейший и искренно уважаемый Константин Петрович,
дай Вам Бог много лет здравствовать – лучшего пожелания в наше время и не надо, потому что такие люди,
как Вы, должны жить. У меня порою мелькает глупенькая и грешная мысль: ну что будет с Россией, если
мы, последние могикане, умрем? Правда, сейчас же
и усмехнусь на себя. Тем не менее все-таки мы должны и неустанно делать. А Вы ли не деятель? Кстати: Пуцыкович, услышав от меня содержание письма Вашего
насчет отправки преступников в Сахалин, пристал ко
мне, чтоб я дал напечатать в «Гражданине». Я, разумеется, не дал.
Весь Ваш Ф. Достоевский.
177
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
Н. А. ЛЮБИМОВУ
16 НОЯБРЯ 1879. ПЕТЕРБУРГ
Петербург, 16 ноября/79.
Милостивый государь
многоуважаемый Николай Алексеевич,
Вчера отправил к Вам окончание 8-й книги «Карамазовых», которое, вероятно, уже и получено в редакции. Еще раз очень извиняюсь, что опоздал. Во всей
этой 8-й книге появилось вдруг много совсем новых
лиц, и хоть мельком, но каждое надо было очертить
в возможной полноте, а потому книга эта вышла больше, чем у меня первоначально было намечено, и взяла
больше и времени, так что опоздал на этот раз совсем
и для себя неожиданно. Чрезвычайно прошу Вас, многоуважаемый Николай Алексеевич, о корректуре, такой же прекрасной, как и до сих пор.
Я Вам писал, что в ноябре закончу, и остановлюсь
до будущего года, а между тем обстоятельства сложились иначе, ибо и на декабрьскую книгу пришлю еще
9-ю новую книгу, чтобы тем закончить часть. Эта 9-я
книга возникла у меня тоже внезапно и неожиданно:
дело в том, что первоначально я хотел лишь ограничиться одним судебным следствием, уже на суде. Но,
советуясь с одним прокурором (большим практиком), увидал вдруг, что целая чрезвычайно любопытная и чрезвычайно хромающая у нас часть нашего
уголовного процесса (больное место нашего уголов-
178
ПИСЬМА 1872–1881
ного процесса) у меня в романе, таким образом, бесследно исчезнет. Эта часть процесса называется
«Предварительным следствием» с старою рутиною
и с новейшей отвлеченностью в лице молоденьких
правоведов, судебных следователей и проч. А потому,
чтоб закончить часть, и напишу еще 9-ю книгу под
названием «Предварительное следствие», которую
и доставлю Вам в декабре по возможности раньше.
К тому же намечу еще сильнее характер Мити Карамазова: он очищается сердцем и совестью под грозой
несчастья и ложного обвинения. Принимает душой
наказание не за то, что он сделал, а за то, что он был
так безобразен, что мог и хотел сделать преступление,
в котором ложно будет обвинен судебной ошибкой.
Характер вполне русский: гром не грянет – мужик не
перекрестится. Нравственное очищение его начинается уже во время нескольких часов предварительного следствия, на которое и предназначаю эту 9-ю книгу. Мне как автору это очень дорого. Одно неловко:
вся-то эта девятая книга выйдет, может быть, всего
листа в полтора печатных. Но зато книга выйдет целая и законченная.
Итак, доставлю эту 9-ю книгу в декабре, и тогда же
и извинительное письмо в редакцию (для напечатания), по поводу перенесения окончания романа в будущий год, о котором (письме) я Вам писал еще летом.
Это письмо мне непременно хочется напечатать, на
совести моей лежит.
Но в письме этом будет приписочка, именно: теперь тянется еще только 2-я часть романа, раздвинув-
179
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ
шаяся на 20 печатных листов. Я первоначально действительно хотел сделать лишь в 3-х частях. Но так
как пишу книгами, то забыл (или пренебрег) поправить то, что давно замыслил. А потому и пришлю при
письме в редакцию и приписку, чтоб эту вторую часть
считать за две части, то есть за 2-ю и 3-ю, а в будущем
году напечатана будет, стало быть, лишь последняя
четвертая часть. Таким образом, 4-я, 5-я и 6-я книги
романа составят вторую часть, а 7-я, 8-я и 9-я книги
составят 3-ю часть. Во всех трех частях будет, таким
образом, в каждой по три книги, и почти по ровному
числу печатных листов. Такова же будет и 4-я часть, то
есть в 3-х книгах и от 10 до одиннадцати печатных листов. Об этом обо всем нахожу необходимым известить Вас, многоуважаемый Николай Алексеевич, теперь, то есть заранее. В случае, если найдете какие
препятствия, то еще есть время порешить предварительно. Но надеюсь, что препятствий Вы не найдете,
дело неважное.
У меня в том, что теперь выслал, выведены два поляка, которые говорят или чисто по-польски (между
собою), или ломаною смесью русского с польским.
Фразы чисто польские у меня правильны, но в смешанной речи польские слова, может быть, вышли несколько и дико, но, я думаю, тоже правильно. Желательно
мне очень, чтобы в этих польских местах корректура
была продержана по возможности тщательнее. Переписано же у меня, кажется, четко.
Вставлен анекдот о пане Подвысоцком – легендарный анекдот всех мелких польских игрочишек – пере-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]