Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когда языки в огне оспаривание языковых режимов как вызов балансу в межэтнических отношениях
.pdf
территориальных регионов, или административно-политических
образований»
36
. Понятие «языковой ситуации» чаще всего используется в социолингвистике и отражает не только нормативный и
публичный статус языка, но указывает на его «жизнеспособность» с
точки зрения его количественных (идиоматических) показателей
37
Однако для описания политических результатов и эффектов институционализации преференций для этнической группы в сфере языка
это понятие в полной мере не подходит. Более адекватным представляется использование понятия языкового режима.
Понятие «языковой режим» широко распространено в политическом лексиконе. Как правило, его применение сопряжено с описанием системы правил и норм, регулирующих использование языка в сообществе. Так, в программных документах Европейского союза этот
термин используется для описания правил использования языков
стран ЕС в официальном документообороте и делопроизводстве
38
В научной политологической литературе понятие «языковой режим» (language regime) также является относительно распространен-
39
ным
и также, как правило, используется для описания правил, ре-
гулирующих распространение и использование языка в сообществе.
36
Тихонова Р. Языковая ситуация и языковая политика как понятия со-
циолингвистики. Самара, 2007. C. 6–7.
37
Вахтин Н., Головко Е. Социолингвистика и социология языка: учебное
пособие. СПб., 2004.
38
Gazzola M. Is the European Commission’s de Facto Language Regime
Effective? An Empirical Assessment // The 24th World Congress of Political
Science, RC50 The Politics of Language. Language Regimes: Case Studies and
Theoretical Understandings. Poznań, 2016. P. 1–27.
39
Agarin T. Flawed Premises and Unexpected Consequences: Support of
Regional Languages in Europe // Nationalism and Ethnic Politics. 2014. № 3.
Vol. 20. P. 349–369; Cardinal L., Sonntag S. State Traditions and Language
Regimes: A Historical Institutionalism Approach to Language Policy // European
and regional Studies. 2015. № 8. P. 5–21; Cardinal L. Language Regimes in Canada
and in Quebec: From Competition to Collaboration? // Working Paper. Helsinki.
February 2012. № 2; Carla A. Living Apart in the Same Room: Analysis of the
Management of Linguistic Diversity in Bolzano // Ethnopolitics. 2007. № 2.
Vol. 6. P. 285–313; Gazzola M. The Evaluation of Language Regimes. Theory
and Application to Multilingual Patent Organisations. Amsterdam; Philadelphia,
2014; Pool J. Language Regimes and Political Regimes // Language Policy and
Political Development. Norwood; New Jersey, 1990; Ibid. Optimal Language
Regimes for the European Union // International Journal of the Sociology of
Language. 1996. № 121. P. 159–179; Liu A. Standardizing Diversity: the Political
Economy of Language Regimes. Philadelphia, 2015.
31
.
.
Нередко исследователи связывают языковой режим с практикой
функционирования политических институтов и процедур в политии:
речь идет о связи между типом языкового режима и характером поли-
40
тического режима
. В частности, Э. Лю на примере включения языка
в школьные образовательные программы в странах Юго-Восточной
41
предлагает различать языковые режимы с точки зрения рас-
Азии
пределения власти языка, увязывая силу последней с такой структурной характеристикой сообщества, как гетерогенность его этнического состава. Лю выделяет четыре типа языковых режимов. Во-первых,
это «режим концентрации» власти языка («power-concentrating»),
для которого характерно наделение особым статусом родного для титульной (доминирующей) группы языка и формирование, как следствие, языковой ситуации монолингвизма. Во-вторых, это «режим
распределения» власти языка («power-sharing»), который отличает
правовое признание как равнозначных нескольких языков вне зависимости от того, является ли группа – носитель языка миноритарной
или же доминирующей в этнической структуре сообщества, в котором происходит формирование ситуации многоязычия. В-третьих,
«режим нейтрализации» власти языка («power-neutralizing»), при
котором ни один из миноритарных языков не получает преференции,
а «интегрирующую» функцию выполняет чужой для сообщества и
образующих его этнических групп lingua franca. И, наконец, «нейтрализующий режим распределения» власти языка, который возникает
в ситуации, когда наряду с lingua franca преференции получают и миноритарные языки. Именно последние два не только связаны с демократическими институтами, но в наибольшей степени способствуют
достижению территориальной целостности посредством нейтрализации этнического конфликта. Подход, предлагаемый Лю, определяет
языковой режим исключительно как «правила, регулирующие использование языка в сообществе».
Л. Кардинал предлагает определять «языковой режим», учитывая
42
политический контекст его формирования
. Совместно с С. Зоннтаг43
40
Pool J. Language Regimes and Political Regimes // Language Policy and
Political Development. Norwood; New Jersey, 1990.
41
Liu A. Standardizing Diversity: the Political Economy of Language
Regimes. Philadelphia, 2015. P. 4–5.
42
Cardinal L. Language Regimes in Canada and in Quebec: From Competition
to Collaboration? // Working Paper. Helsinki. February 2012. № 2. P. 4.
43
Cardinal L., Sonntag S. State Traditions and Language Regimes: A
Historical Institutionalism Approach to Language Policy // European and
regional Studies. 2015. № 8. P. 5–21.
32
она сводит воедино государственную политику и языковые практики.
Однако, определяя языковой режим, они акцентируют внимание
по большей части на языковой политике, считая ее его (режима)
элементом. В частности, исследователи, работающие в рамках похода,
предложенного Л. Кардинал и С. Зоннтаг, нередко используют в
качестве синонимических понятия «language regime» и «language
policy regime»
44
, что представляется методологически некорректным.
Если мы понимаем режим как порядок, то очевидно, что политика
(как целенаправленное действие) влияет на его формирование и/или
изменение, функционирование, а значит не может быть его частью.
В связи с этим понятие «языковой режим» требует концептуального
уточнения через выявление связей с феноменом «политизации
языка», с одной стороны, и практиками политических взаимодействий
в сложноустроенных политиях, с другой.
Объяснение того, как связаны феномен политизации языка, практики политических взаимодействий и функционирование «языкового режима», нуждается в двух уточнениях. Во-первых, мы должны,
по-видимому, признать, что языковой режим не может не существовать. Сам по себе он является социальным порядком, когда общество
существует и воспроизводится в условиях рутинизированных, привычных и неоспариваемых правил/практик использования языка.
Но как только возникает спор вокруг статуса языка, актуализируется
«борьба за язык», привычный порядок нарушается и языковой режим
становится элементом политических взаимодействий и борьбы за
власть. Иными словами, возникает ситуация, когда появляется ктото или возникает что-то, и это требует (обусловливает) пересмотр
существующего порядка и формирование нового специального, т.е.
основанного на преференциях, языкового режима. Именно в этом и
проявляется роль феномена «политизации языка», который также
нуждается в терминологическом уточнении.
Понятие «политизация» довольно часто используется в политологических текстах, но остается не до конца осмысленным. М. Данилов,
обращаясь к анализу исследовательских работ, авторы которых используют понятие «политизация» применительно к таким социальным явлениям и институтам, как религия, этничность, исламский
44
Frank M. State Tradition and Language Regime in Latvia. Paper was
presented at an International conference «The Politics of Multilingualism:
Possibilities and Challenges» (22–24 May 2017, the Amsterdam School for
Transnational, Regional and European Studies of the Faculty of Humanities of
the Universiteit van Amsterdam).
33
фактор, образование, определяет его как «процесс перевода социальных отношений из режима подчиненности традициям в режим под-
45
чиненности властным интересам»
. По его мнению, функционирование социальных отношений «в режиме подчиненности традициям» –
это не что иное, как «обычная» человеческая практика, включающая
в себя, в том числе, юридически закрепленные нормы. Предложенное
в настоящем исследовании понимание языкового режима как социального порядка позволяет считать его (режим) «обычной» социальной практикой, в рамках которой при решении общественно значимых вопросов задействованы и оказываются эффективными, говоря языком М. Данилова, «традиционные, привычные механизмы,
46
отработанные в предыдущие временные этапы»
. «Подчиненность
властным отношениям», как маркер политизации, указывает на то,
что, с одной стороны, политические акторы и субъекты политики
проявляют интерес к общественным ресурсам, с другой, политиковластные механизмы, процедуры используются для достижения неполитических целей и задач. Таким образом, политизация языка, или
«борьба за язык», делает языковой режим как социальный порядок
частью практик политико-властных отношений, помещает его в мир
«politics», где одинаково важными и взаимообусловленными оказываются как политическая (субъектная) воля, проявляющаяся в принятии и реализации решения, так и политическая мобилизация, воплощением которой оказывается в том числе и артикуляция запроса
на языковую политику.
Обсуждение феномена «политизации языка» требует обращения
к противоположному феномену «деполитизации». Деполитизация
в самом общем виде означает выведение социальных отношений из
поля политики (politics), не просто снижение остроты споров, но
институционализацию консенсуса относительно принятых и реализуемых по ранее спорному вопросу решений, рутинизацию политического курса (policy), фактическую его редукцию до процесса администрирования. Но возможна и иная логика объяснения деполитизации, связанная с допущением ситуаций, когда споры и требования
относительно языка, образующие «борьбу за язык», прекращаются
«силовым способом». Под последним понимается достаточно широкий набор действий – от реального силового воздействия (на-
45
Данилов М. Концепт «политизация» в научном и общественно-политическом дискурсе // Известия Саратовского университета. Серия
«Социология. Политология». Саратов, 2010. № 2(10). C. 95.
46
Там же.
34
пример, авторитарные режимы, использующие репрессии) до более
тонкого влияния на общественное мнение, замещение значимых для
сообщества вопросов иными проблемами. Фактически речь идет о
том измерении политико-властных отношений, которое в полити-
47
ческой теории власти получило название второго
48
власти»
. П. Бахрак и М. Барац настаивали на том, что политическая
и третьего «лиц
власть не только выражается в конкретных решениях, но предполагает угрозу применения санкций для обеспечения согласия сообщества
по принятому решению: осуществление власти происходит чаще всего посредством сведения спектра вопросов, по которым принимаются решения, к относительно «безопасным» проблемам посредством
создания или усиления барьеров для публичного обсуждения проблем, которые для данного конкретного сообщества являются кон-
49
фликтными
. С. Льюкс дополняет идеи Бахрака и Бараца тезисом,
что власть (и это – ее «третье лицо») реализуется посредством кон-
50
троля над ценностями и убеждениями общества и индивидов
.
Концепция «лиц власти» позволяет утверждать, что оба варианта деполитизации объединяет то, что вопрос, вызывающий спор и требования
в сообществе, уходит или выводится как из публичной, так и политикоадминистративной повестки дня. Но при этом логически очевидно, что
первый вариант деполитизации [языка], назовем его «консенсусным»,
вероятно, в меньшей степени оказывается зависимым от такого контекстуального фактора, как неустойчивость (смена, кризис) политического
режима, в то время как второй – «силовой» – вариант деполитизации
[языка], вероятно, в большей мере, чем первый, чреват воспроизводством
ситуации повторного оспаривания, поскольку вопрос о статусе языка и
правах его носителей искусственно «маргинализируется», «замалчивается» и остается нерешенным. Именно последний вариант оказывается
критически важным с точки зрения достижения баланса в сложноустроенных политиях – как защиты прав этноязыковых меньшинств, так и сохранения территориальной целостности государства при нарастающей
комплексности социальных отношений.
Во-вторых, представляется спорной идея Л. Кардинал о политико-правовом, функциональном и символическом измерениях языко-
47
Bachrach P., Baratz M. Two Faces of Power // The American Political
Science Review. 1962. № 4. Vol. 56. P. 947–952.
48
Льюкс С. Власть: Радикальный взгляд. М., 2010.
49
Bachrach P., Baratz M. Two Faces of Power // The American Political
Science Review. 1962. № 4. Vol. 56. P. 949.
50
Льюкс С. Власть: Радикальный взгляд. М., 2010. C. 47–48.
35
вого режима. Политико-правовое измерение языкового режима, считает Л. Кардинал, проявляется в институционализированных правилах, требованиях и нормативном признании практик использования
языка членами сообщества в различных сферах жизнедеятельности
сообщества
51
. Однако очевидно, что правовые нормы далеко не всегда
соответствуют социальным практикам, составляющим – в терминологии П. Бурдье – габитус сообщества. Например, язык может
не иметь статус официального, не признаваться и не поддерживаться государством посредством специальных политических мероприятий и программ, но активно использоваться населением. Пример
тому – упоминавшаяся выше Каталония, где во франкистский период каталанский язык оставался языком живого общения. Другим
примером выступает регион Валле д’Аоста в Италии, где титульный
французский обладает статусом официального регионального языка,
масштабно поддерживается государством, но при этом языком улиц,
СМИ, индустрии развлечений и даже политики в регионе оказывается преимущественно итальянский.
Функциональное измерение, по мнению Л. Кардинал, касается
языкового планирования
как правило, собственно реализацию языковой политики
52
, под которым социолингвисты понимают,
53
. Языковое
планирование включает в том числе реализацию решений относительно политико-правового положения языка, относительно организации
системы его преподавания и изучения. Здесь очевидно отмеченное
выше смешение понятий «языковой режим» и «языковая политика».
Последняя связана с режимом каузальным, а не структурным образом. Планирование относительно статуса языка в ряду иных факторов
и условий может формировать языковой режим того или иного типа.
В частности, интересной является идея А. Карлы о двух типах языковых режимов: «режим объединения» (pooling regime) и «режим разделения» (parting regime)
54
, каждый из которых может способствовать укоре-
нению в сообществе либо монолингвизма, либо би(мульти)лингвизма.
51
Cardinal L. Language Regimes in Canada and in Quebec: From Competition
to Collaboration? // Working Paper. Helsinki. February 2012. № 2. P. 4.
52
Ibidem.
53
Вахтин Н., Головко Е. Социолингвистика и социология языка: учебное
пособие. СПб., 2004.
54
Carla A. Living Apart in the Same Room: Analysis of the Management of
Linguistic Diversity in Bolzano // Ethnopolitics. 2007. № 2. Vol. 6. P. 285–313.
36
Символическое измерение языкового режима проявляется в свой-
55
ственных ему репрезентациях и символах
и отсылает нас к идее о
том, что язык как идентификационный маркер чаще всего имеет символический статус: пока язык жив, живо и сообщество. Исходя из восприятия носителями языка своего статуса и возможностей, а также
характера мотивов, которыми руководствуются субъекты языковой
политики при принятии решений относительно статуса языка(ов),
следует различать прагматическое и символическое отношение к
языку. А. Карла эмпирически доказывает, что языковая политика, основанная на восприятии языка как символа этнической группы, про-
56
дуцирует языковую сегрегацию
. Однако, как представляется, она же
может способствовать формированию фактического монолингвизма
внутри языкового сообщества. В свою очередь Т. Агарин отмечает,
что сильные языковые гарантии можно обнаружить в ситуациях,
когда «продвижение официального монолингвизма усиливает символический статус языка», но при этом едва ли способствует функци-
57
ональности этноязыковых сообществ
. Различение символического
и прагматического восприятия и спроса на статус языка со стороны
сообщества и субъектов языковой политики позволяет объяснять
интегрирующий или разделяющий сообщество характер языкового
режима.
В качестве базовой в исследовании предлагается использовать
дихотомическую типологию языковых режимов, предложенную
А. Карлой и включающую два типа языковых режимов: «языковой
режим объединения» и «языковой режим разъединения», воспроизводство которых связано с доминирующими практиками использования миноритарных языков как в политии, так и в границах ЭРА,
в нее включенных. Именно практики использования миноритарного
языка(ов) и позиции языка общенационального общения позволяют
выделять разновидности языковых режимов внутри каждого из типов (см. рис. 1.1).
55
Cardinal L. Language Regimes in Canada and in Quebec: From Competition
to Collaboration? // Working Paper. Helsinki. February 2012. № 2. P. 4.
56
Carla A. Living Apart in the Same Room: Analysis of the Management of
Linguistic Diversity in Bolzano // Ethnopolitics. 2007. № 2. Vol. 6. P. 292.
57
Agarin T. Flawed Premises and Unexpected Consequences: Support of
Regional Languages in Europe // Nationalism and Ethnic Politics. 2014. № 3.
Vol. 20. P. 366.
37
Языковые режимы
Режим объединения
Сильный мажоритарный
и миноритарные языки:
функциональный
би(мульти)лингвизм
Сильный мажоритарный
и слабые миноритарные
языки
Сильный язык
государствообразующей
группы
Сильный
lingua franca
Рисунок 1.1. Типы языковых режимов
Режим разъединения:
территориально
сегрегированные
монолингвизмы
Мажоритарный язык /
lingua franca отсутствует
Язык
государствообразующей
группы / lingua franca
имеет миноритарный
статус в границах ЭРА
«Языковой режим объединения» имманентно связан с ситуацией
функционального би(мульти)лингвизма, при которой интегрирующую для сообщества роль выполняет сильный и активно используемый
lingua franca. «Языковой режим разъединения», в свою очередь, допускает воспроизводство лингвистической гетерогенности общества в
формате территориально обособленных этноязыковых сообществ (ситуация территориально сегрегированных монолингвизмов), члены которых крайне слабо используют язык общенационального общения на
основных аренах общественного и межличностного взаимодействия.
Тип языкового режима может быть обусловлен, во-первых, кон-
фигурацией факторов и условий, под влиянием которых реализуется
языковая преференциальная политика; во-вторых, наличием наряду
с языком иных маркеров этнорегиональной идентичности, выступающих в качестве ресурса артикуляции требования региональной автономии; и, в-третьих, соотношением символического или прагматического спроса в сообществе на миноритарный язык(и).
38
Глава 2. ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
ОБЩЕСТВА: ЯЗЫКОВЫЕ ПОЛИТИКИ
И ЯЗЫКОВЫЕ РЕЖИМЫ В ИНДИИ
Для выявления значения этноязыковой структуры общества как
фактора, обусловливающего масштаб языковой преференциальной
политики, можно обратиться к Индии, где для этнической идентификации ключевое значение имеют именно языковые различия. В Индии
говорят на 447 различных языках, а также 2 тыс. диалектах. Языки
можно разделить на 3 основные группы: индоарийские (72%), дравидские (25%) и другие, прежде всего языки тибето-бирманской группы1.
На основании языковых различий доминирующей этнической группой следует считать хиндиязычное население. По данным переписи
2001 г.2, эта группа в Индии составляет 41% населения (см. рис. 2.1).
1%
1%
3%
3%
3%
4%
6%
5%
6%
7%
6%
7%
8%
41%
хинди, 41%
бенгальский, 8%
телугу, 7%
маратхи, 7%
тамильский, 6%
урду, 5%
гуджарати, 6%
каннада, 4%
малаялам, 3%
ория, 3%
пенджаби, 3%
ассамский, 1%
майтхили, 1%
другие, 6%
Рисунок 2.1. Лингвистическая структура Индии (официальные языки)
Источник: CIA World Fact Book, 2015.
1
The World Fact Book: India (2015). URL: https://www.cia.gov/library/
publications/the-world-factbook/geos/in.html (дата обращения: 27.03.2016).
2
В последней переписи 2011 г. лингвистические аспекты демографиче-
ской структуры индийского общества не учитывались.
39
Изначально после обретения Индией независимости творцы
Индийской конституции и лидеры национально-освободительного движения приняли решение, что официальным государственным языком
будет хинди, на котором, по разным оценкам, в то время говорило от
30% до 70% населения Союза, проживавшего преимущественно в северных штатах страны. Долгое время хинди не имел литературной нормы.
Немаловажным фактором стало то, что участники и лидеры индийского
национально-освободительного движения, языком общения которого
долгое время был английский, сделали ставку на хинди как на ресурс
и одновременно знамя «сборки» индийской государственности, что, в
том числе, и запустило процесс стандартизации языка. Однако языковая политика, основанная на внедрении хинди в качестве единственного официального языка Индии, стала причиной конфликтов, которые
часто приводили к беспорядкам
3
. Против навязывания хинди особенно
активно выступали южные штаты, где хинди был и остается распространенным крайне слабо. В этих условиях вспомогательным (auxiliary)
официальным языком стал английский, который был языком межэтнического общения в колониальную эпоху. Предполагалось, что это будет
временным явлением, и со временем хинди заменит английский в качестве lingua franca, но до сих пор до этого так и не дошло и вряд ли произойдет в обозримом будущем
4
. В реальности это означает, что официальные документы в Индии публикуются и на хинди, и на английском,
причем в первом случае они обязательно переводятся на английский.
Во взаимоотношениях между центром и штатами также используются
оба языка, причем штаты могут выбирать, на каком языке вступать в
коммуникацию, и нередко они предпочитают английский. В парламенте
Индии можно выступать на любом языке, включенном в Восьмой список Конституции Индии (8th Shedule of the Constitution), но на практике чаще всего используется английский
5
. Весьма примечательно, что в
индийской армии сохранилась колониальная традиция, а именно: устная речь представляет собой смесь хинди/урду
менной используется романский шрифт
7
6
с английским, а в пись-
.
3
Смокотин В. Многоязычие и общество // Вестник Томского государ-
ственного университета. 2007. № 302. С. 28–31.
4
Нагиба И. Индийский английский: история, статус, особенности //
Известия Восточного института. 2008. № 15. C. 151–152.
5
Benedikter T. Minority Languages in India: An Appraisal of the Linguistic
Rights of Minorities in India. Bolzano, 2013. P. 18.
6
Язык урду является родственным хинди, и в целом его носители понимают носителей хинди. Однако принципиальным является то, что письменный урду использует арабскую вязь и воспринимается как язык мусульман.
7
Benedikter T. Minority Languages in India: An Appraisal of the Linguistic
Rights of Minorities in India. Bolzano, 2013. P. 37.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]