Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь и литературная судьба И.Д. Сазанова. Монография
.pdf
главного героя рассказа «Обида», Сазанов выделяет в его портрете «
е веселые ноздри», которые «раздувались тревожно нервно, как у испу-
вны
наи-
ганной лошади» («Обида», с. 130). Подобное противопоставление подчеркивает разницу между своим (конь/казак) и чужим (верблюд/ростовщик).
Сазанов показывает, как в казачьей среде зарождаются мысли об открытом противостоянии представителям власти. Они звучат в речах старика Монашкина: «Мы за что справляемся, тяготу несем всю жизнь? За
что? – За землю. Земля у
нас без податей, наша собственная, кровопотная!
Вот за что... А твоя земля где? За что служил? То-то... Не имеют права!
Дай им повадку, курени начнут продавать. Им лишь бы пред начальством
выслужиться!..» («Дома», с. 169). Указывая на общественные противоречия, Монашкин говорит безропотным землякам: «Мало вам! Вы только говорить умеете!», «Гнись, дура, гнись!». Сам он открыто проявляет неуважение и неповиновение атаману, причем свои слова готов подкрепить делом: «Я до тебя тоже добираюсь! – блеснув глазами, сказал Монашкин и,
решительно плюнув в ладонь, перекинул топор в правую руку. – Вдарить,
что ли, хочешь? Ну, вдарь!.. Ехал в свое место, ну и езжай! Нечего тут ворон распугивать!..» (с. 173).
Церковь воспринималась большинством казаков как еще одна власть,
которая стремится, как и все остальные, обобрать казака: «пропили попу
лес, да и говорят – церковный» (Там же). Хотя все герои Сазанова православные, их отношение к церкви как социальному институту в основном негативное.
В рассказе «Ларивон и Авдотья» Сазанов дает изображение попа, которое цензура сочла крамольным, неуважительным: «Когда на амвон вышел молодой, жирный священник и быстро начал говорить о том, что
нужно любить ближнего и отдавать ему последнюю рубашку, Ларивон
стал дремать» («Ларивон и Авдотья», с. 467). А сравнение священника с
братом-ростовщиком и вовсе неподобающе: «Ему показалось, что это говорит не священник, а брат его Семен, который жил в Расее, держал трактир и отдавал в рост деньги» (Там же). В подобных оценках персонажейсвященнослужителей Сазанов близок к позднему Крюкову, который писал: «Монастырь всех “окарачил” – “Куда ни ткнись, – земля богословская…”»
174
.
Однако таковы у Сазанова далеко не все его герои-священники. В рассказе «Двое» он рисует образ терновского попа, наделенного теми же чертами, что и батюшки, созданные Кумовым («Игумен Иосаф», «В гостях
у батюшки»), Треневым («Владыка») и ранним Крюковым («К источнику исцелений»). Это аскетизм, неприкаянность, душевное одиночество.
174
Крюков Ф.Д. Воины-черноризцы // Русское богатство. 1911. № 3. С. 80.
Но критика и «церковное начальство» обратили внимание только на негативное отношение героев писателя к институту церкви, поэтому за Сазановым закрепилась репутация «антиправительственного и антирелигиозного» писателя
175
.
Тесную связь с проблемой взаимоотношений казачества и власти имели драматические судьбы женской части казачьего общества. Негативное
отношение к войне и мобилизации у казачек было сильнее, чем у казаков,
но в силу своего бесправного положения они были вынуждены молчать,
выражая свои чувства слезами на проводах или радостью при возвраще-
казаков со службы. Вся жизнь казачки связана с мобилизацией и про-
нии
хождением службы сначала ее отцом, а потом мужем и сыновьями. Самым
трудным был период, когда она становится жалмеркой. «Это состояние
женской души, оставшейся в одиночестве, ее тоска, борьба с соблазнами,
ощущение греха и наказание за него, гнет семьи»
176
.
Еще в 1896 г. Крюковым в повести «Казачка» были обозначены семейные и социальные проблемы, возникающие после ухода казака на службу.
Он пишет о том, как страдали без кормильца казачьи семьи, когда состарившиеся матери и отцы оставались без опоры, а жены – без мужей. Героиня повести Наталья, покончившая с собой из-за злой молвы о якобы ее
изменах мужу, осознает трагизм своего положения: «Знаю, за что пропадаю: за свою гордость пропадаю я… Все такие же, как я, да ничего, горя
мало: перенесли, покорились… А я не могу покориться…»
177
.
Различные источники свидетельствовали, что «на грехи молодой жены,
в случае отсутствия мужа, смотрят обыкновенно снисходительно; добродушные люди, по возвращении со службы, прощают неверность своих жен,
ограничиваясь одними лишь замечаниями да просьбами не грешить на будущее время. Незаконнорожденные дети принимаются в семью и усыновляются»
178
. Крюков в письме Сазанову также указывал в качестве недо-
статка одного из его произведений сильно «выпяченный» грех женщины
и реакцию на это общественности: «…за “зазорное” поведение у нас на
Дону не высылают, и то, что казак ходит к чужой бабе, как будто не вызывает таких толков»
179
.
В рассказах «Обида», «Как червь ползущий» Сазанов показывает героинь, которые живут «по обычаю»: это Ганя, жена Селезня, все женщины
Спиридона; у Серафимовича – это Маланья, Дуняша, у Крюкова – почти
175
Предисловие к фонду «Сазанов Иван Дмитриевич» // РГАЛИ. Ф. 466. Оп. 1.
176
Сатарова Л.Г. Образ «Тихого Дона» в прозе писателей-донцов // Дон. 1993.
№ 2. С. 181.
177
Крюков Ф.Д. Рассказы. Публицистика. М.: Сов. Россия, 1990. С. 58.
178
Номикосов С. Народный казачий быт: Из книги «Статистическое описание
Области Войска Донского» (Новочеркасск, 1884 г.). // Дон. 1992. № 1/2. С. 157.
179
РГАЛИ. Ф. 466. Оп.1. Д. 28. Л. 2.
62 63
все жалмерки. О том, что такой порядок вещей стал именно обычаем (измена жены, пока муж на службе, возвращение мужа и «
учение» им жены),
говорит ранний фельетон писателя «На реке»: «Ну как это баба без мужа
не будет баловаться! Чего зря говорить… Какая такая есть!.. Вот я и побил ее, чтобы, значит, на прежнюю линию она попала, чувствовала, что
муж дома» («На реке», с. 2). Или у Серафимовича: «…он [муж] поучил ее
слегка, и она два дня ходила с подвязанной щекой»
180
.
Но Сазанов не ограничивается описанным фактом, а пытается определить причину подобного женского поведения. В его произведениях женский
вопрос не имеет однозначного решения. В рассказах «Праздник», «Дома»,
«Обида» измена героинь объясняется не иначе, как «шкура она». В рассказе «Как червь ползущий» Сазанов проникает в суть женской психологии
и выражает ее словами Спиридона. «На бахчах сидел, бывало, как на заре
в дуду поиграю, – глядишь, трещат листья. Лезет Саша, либо Маша. “Сыграй Могилу!” Ну поиграешь ей, а она поплачет. Ей и легче. Много уже их
жаждущих. У всякой свое горе... Муж что? Ему от бабы одно нужно, а она
души просит. Ей и попеть, и поплакать хочется. В ней тонкости много…
Одним грехом не проживешь – скучно. Я сам не охотник до него. Чай, не
скот! Тоже понимать надо…» («Как червь ползущий», с. 63).
Сазановcкий персонаж не только понимает, но и жалеет одинокую
женщину. У Крюкова этот момент только намечен в словах «защитить ее
от чего-то»: «Я погружаюсь в какой-то чудный туман; кровь вспыхивает,
голова кружится, и мучительно-сладкая, блаженная боль схватывает мое
сердце… Я забываю обо всем… И мне хочется этой ласки без конца, и хочется защитить ее от чего-то…» («Из дневника учителя Васюхина»)
181
. Ге-
рой Сазанова, помимо чувственного влечения к Катерине («раньше он знал
в ней одно только тело, дававшее ему наслаждение»), увидел в женщине
духовное («почему-то вдруг ясно почувствовал и увидал ее душу, душу
страдающего, любящего человека, близкого и дорогого в своем одиночестве») («Дома», с. 181). Крюковское «защитить ее от чего-то» приобретает
у Сазанова более глубокое психологическое наполнение: «И это двойное
обаяние красивого тела и родной души было могуче и непобедимо. Хотелось смять Катерину в маленький комочек, взять на руки и с нежной заботой унести далеко, далеко в новую радостную, чистую жизнь...» (Там же).
Особое звучание получает в донской литературе образ матери-казачки.
В ее характеристиках донские писатели первого и второго поколений солидарны, подчеркивая такие черты героинь, как самоотверженность и
преданность
182
. Подобное отношение к матери-казачке идет от казачьего
180
Серафимович А.С. Полн. собр. соч.: в 7 т. М.: ГИХЛ, 1959. Т. 3. С. 236.
181
Крюков Ф.Д. Рассказы. Публицистика. М.: Сов. Россия, 1990. С. 78.
182
Сатарова Л.Г. Указ. соч. С. 181.
фольклора, который запечатлел «взаимную любовь и привязанность матери и сына» – «источник бесконечной народной поэзии на Дону»
183
. Возни-
кает целая литературная галерея ярких и сильных образов казачьих матерей. Это крюковские героини: Аксеновна («Станичники»), Мать («Мать»),
старушка-мать о. Порфирия («Сеть мирская»); Семеновна В. Дубовского
(«На хуторе»); мать Гаврика из рассказа «Волк» В. Муйжеля и др. Писатели отмечают их былую красоту, тяжкую жизнь, неутомимый труд и
страх
за детей в настоящем: у Серафимовича «жизнь выпила из нее все женственное» («Колечко», с. 226), у Муйжеля мать «рассказывала о долгих
днях серой жизни, в которой терпеливая нужда, злобная зависть, нищенская жадность и постылый труд спутались грязным и плотным узлом»
184
Показателен в этом плане образ Дуняши из рассказа Сазанова «Письмо»: «юркая была, суетливая, с цепкими, гнутыми руками, с живыми мышиными глазками и до старости осталась румяной Дуняшей» («Письмо», с. 2). Она всю жизнь провела в работе, не жалуясь и не щадя себя,
«поработать-таки любила бабка», но, проводив сына на войну, «притихла
и ссутулилась» (Там же).
Неизбывная тоска заставляет ее бегать каждый день за несколько верст
на почту, чтобы в очередной раз услышать, что долгожданного письма нет.
Но даже старик Дударь извиняет в Дуняше это беспокойство: «Оно, конечно, материнское сердце…» (с. 4). Как на крыльях, преодолевает она расстояние от станицы до дома, держа письмо у сердца, радостная, с ярким
румянцем, «как девушка, впервые получившая любовное письмо» (с. 7).
Сюжет «Письма» вырос из маленького эпизода крюковского рассказа
«Станичники» (1906): «Аксеновна каждый день к 11-ти часам, т. е. к приходу почты, была уже с чулком в руках на крыльце почтовой конторы, сидела на скамеечке и вела беседу с тою публикой, которая ежедневно собиралась сюда к этому времени» («Станичники», с. 11). Но Сазанов дал развернутую характеристику психологического состояния героини. Ее отношение к войне показано через речь, мысли, молитву, заговор, поступки,
мнение о ней окружающих, т.е. целым комплексом художественных приемов и принципов создания характера.
В образе Дуняши получили воплощение наиболее драматические стороны женской казачьей жизни: несчастная мать, которой выпала тяжелая
доля видеть, как ее сына увозят на войну, «вечная раба», которая «привыкла гнуться, не рассуждая» («Письмо», с. 12). Сила Дуняши не в знаниях; грамоте она не обучена. Для нее Анапа – это край ойкумены, дальше и страшнее этого для нее ничего не может быть; немец – добрый («на-
.
183
Сатарова Л.Г. Указ. соч. С. 181.
184
Муйжель В. Волк // Русское богатство. 1907. № 8. С. 9.
64 65
род покойный, не раз приезжали они из колонка веялки продавать, толстые, ленивые»), а вот «прусак» – «это вот так!» («Письмо», с. 12). Дуняша – человек из народа и впитала все его
суеверные страхи. Она не верит в силу «еропланов», но верит в силу молитвы. Верующая Дуняша (в
доме есть божница, и на ночь она творит молитву) в страхе за сына обращается к таинственным силам природы, заклиная их: «Не дерите тело белое вы, бурьян-колючки!.. Упади, роса небесная, на
рану жгучую, закрой
руду, кровь-матушку! Опахни лицо ему, перелетный ревун-ветер, отгони
смерть лютую, косящую!..» (Там же, с. 17). Образ Дуняши перекликается
с образом Семеновны из рассказа В. Дубовского «На хуторе», которой от
страха перед неизвестностью видится что-то страшное, от чего на ее лице
выделяются «огромные и провалившиеся, зиявшие жуткой глубиной глаза»; «что-то усталое и безумное было в них, что-то неустанно горело в их
глубине» («На хуторе», с. 146).
Другой драматический женский образ писателя – мать Семена из рассказа «Дома» (так и не названная по имени): «низенькая старушка», с «дряхлым, костлявым телом» («Дома», с. 162–163). Она мечется меж двух огней – отцом и сыном, сморщенная, сгорбленная, побитая жизнью, состарившаяся до срока. Единственная радость – сын, обретенный после долгой разлуки. Но впереди новое расставание, которое разрывает материнскую душу: «Зачем отрывают от сердца кровавый кусок? Почему вдруг
под старость пустой и голой становится жизнь?» (Там же, с. 184). В своей боли и одиночестве она напоминает крюковскую героиню из рассказа
«Мать»: «Господа судьи! Лучше выньте мою душу, но не трожьте мой купырь зеленый!..»
185
.
Мать Семена присутствует в ключевых эпизодах рассказа – прощаниях и встречах с сыном: «…старушка остановилась на крыльце, всплеснула руками и заплакала. Потом, обмахнувшись фартуком, кинулась к сыну
и замерла, прильнув к нему своим дряхлым, костлявым телом»; в толпе,
окружающей Семена, «протискивалась мать, о чем-то заботливо спрашивала шамкающими, дрожащими губами и не сводила счастливых глаз
с сына» («Дома», с. 163). В самом слове протискивалась отразилась вся
жизнь этой казачки. Героиня рассказа «Сеть мирская» Крюкова столь
же мила в своей нежности к сыну: «…она стояла у стола, подперши
щеку костлявой рукой, и не сводила умиленных глаз с него или озабоченно выбегала в крошечные сени, где отчаянно дымил самовар. Сухонькая,
неугомонно-говорливая, смешная старушка»
186
.
Маскулинность казаков (не на поле боя) чаще проявляется у героев
писателя в деструктивной форме – в бесшабашной уд али (Матвей – «матершинник и ахальник»), пьянстве (Васька, Семен), драках и т. п. Казачка
185
Крюков Ф.Д. Рассказы. Публицистика. М.: Сов. Россия, 1990. С. 271.
186
Там же. С. 329.
в изображении Сазанова представляет собой особый тип женщины – хранительницы рода, неутомимой труженицы, с достоинством несущей груз
ответственности за сложное и противоречивое казачье сословие.
Таким образом, донские писатели рубежа веков обнажили в своем творчестве глубокие социальные противоречия, разрушающие традиционный
уклад казачьей жизни: начавшийся процесс расказачивания в результате
столыпинских реформ, усиление
власти, кризис казачьего самоуправления. Герои рассказов Сазанова в полной мере ощущают на себе последствия этих явлений.
Писатель показывает, как расшатываются нравственные основы казачьей жизни, рушится ее семейный уклад, меняется веками складывавшееся представление о казаке как вольном человеке и защитнике родной земли и веры, как растет негативное отношение к казакам значительной части русского общества.
Проблема «казачество и власть», представленная у Сазанова во всех ее
основных аспектах, находит свое художественное решение в выборе драматических сюжетов, глубоком анализе жизненных конфликтов, создании
ярких социально-психологических портретов героев-казаков.
противостояния казаков и официальной
66 67
Глава 3
ПОЭТИКА ДОНСКИХ
РАССКАЗОВ И.Д. САЗАНОВА
Образы художественного пространства
В своих произведениях Сазанов не только достоверно изображает
проблемы жизни и быта донского казачества, но и создает образы художественного пространства, в которых отражается неповторимый ландшафт Дона и донских степей. Воспоминания детства и юности навсегда
остались в сердце писателя и нашли художественное воплощение в живописных картинах родного края, запечатлевших изменчивую красоту этих
мест – то яркую и броскую, то скромную и печальную. В рассказах Сазанова пейзаж как элемент композиции оказывает ощутимое влияние на их
повествовательную структуру и позволяет полнее раскрыть внутренний
мир героев. Явления природы могут предвещать те или иные события в их
жизни, создавать определенное настроение. Этот художественный принцип восходит к фольклору, в котором, как показал А.Н. Веселовский, одним из важнейших элементов поэтики является прием психологического
параллелизма
рисовки с важнейшими кульминационными моментами жизни своих героев. Для большинства из них таковым явилось соприкосновение с жизнью за пределами родного хутора.
В художественном пространстве донских рассказов Сазанова выделяются два основных топоса, от которых зависит психологическое состояние персонажей. Первый – это казачий «хутор» и окружающие его донские степи и левады. Второй – «город» и связанная с ним казачья служба.
Эти два топоса постоянно противопоставляются друг другу как персонажами, так и автором.
Бинарная оппозиция «хутор – город» сопровождается целым рядом
мотивов, визуальных, одорических, аудиальных образов, которые воплощают авторский взгляд на проблему взаимоотношений города и станицы.
187
. Отсюда и стремление писателя соотнести пейзажные за-
187
Веселовский А.Н. Историческая поэтика / авт. и вступ. ст. И.К. Горский;
сост., авт. коммент. В.В. Мочалова. М.: Высш. шк., 1989.
При описании топоса «хутор» автор использует яркие, теплые тона
цветовой палитры:
золотой – цвет солнца и бессмертия («тонкая пыль золотилась высоко в голубом небе», «купались в золоте лучей косматые янтарные вербы,
рделся за хутором на горе кровавый вишенник, а вдали струились хрустальные дворцы-миражи и дрожащей волной уплывали в
высокое прозрачное
небо», «золотые скирды соломы», нити паутины «сверкали на солнце как
серебряные струны», «золотистые мушки»);
голубой – символ чистоты и истины («таял воздух, голубой и про-
зрачный», «высоко в голубом небе»);
оттенки красного – символа новой жизни и борьбы («рделся за хуто-
ром на горе кровавый вишенник»).
В топосе «хутор» господствуют сладкие запахи: «медовый запах свежего зерна», «душистая степь», «после дождя пошла новая девственно-чистая
и пахучая зелень. А в Богаевском саду, на горе, второй раз зацветали яблони». Запахи меда и зелени несут героям надежду, это символы природного изобилия и весеннего обновления жизни.
К пространству хутора относятся и созданные писателем образы степи и Дона. При описании степи Сазанов использует весь спектр одорических, визуальных, слуховых образов: «Зеленая степь слушает и подпевает тихонько сонными голосами». В поэтике степных пейзажей Сазанов
во многом пошел за Кумовым, который несколькими штрихами умел передать богатство красок и многоцветия донской степи: «Степь цвела. Зеленые шиповники стояли, покрытые нежными розами – белыми, розовыми, красными, как сказочная купина, горя на солнце в своей весенней
прелести – воздушные и благоуханные. В оврагах, по склонам, колыхались мохнатые татарники, кашка, колокольчики, медовники… Всюду росла трава – сочная, высокая, зеленая, еще не тронутая июньскими жарами,
и по ней были разбросаны милые весенние огни – цветы» («В степи»)
188
Вслед за Кумовым Сазанов использует распространенный в его творчестве прием нанизывания однотипных выразительных средств (чаще всего однородных эпитетов): «Солнце уже начинает заигрывать с курганом,
то целует его раскаленным, дрожащим краем, то опять отпрыгивает вверх
и растягивается в огненной улыбке. Полынь светится на лучах и вся перевита узорчатой тенью. А ковыль не серебрится, как днем, а тянется по
траве клубочками седого, матового дыма. Сильно пахнет чабер. Воздух
прозрачен, и далекие предметы печатаются ясно и четко, как будто степь,
прощаясь, хочет показать все богатство красок, всю широту своих далей»
(«Как червь ползущий», с. 61).
.
188
Кумов Р.П. Избранное. Волгоград: Изд-во ВГИПК РО, 2008. С. 17.
68 69
Степь у Сазанова – живой организм. «Если
не оглядываться, то, кажется, что это вовсе не Спиридон играет, а комариным голосом поет степь,
и звук этот тоже вечен и необходим здесь, как шум у моря…» (Там же,
с. 59). Установка на олицетворение образов природы несет у писателя
двойную нагрузку. Во-первых, она призвана, как и в фольклорной эсте-
, усилить восприятие человеческих чувств и эмоций с помощью при-
тике
родных образов, отражающих настроение героев (приемы психологического параллелизма). С другой стороны, образ степи получает более широкий социально-психологический смысл: писатель стремится показать,
что казак ощущает себя неотторжимой частью природы, он не просто ассоциирует себя с вольным степным простором, но ищет у нее помощи и
поддержки. Таков, например, Федос из рассказа «В пути», который перед
трудным решением о побеге идет подумать в степь.
В.О. Ключевский, как отмечалось выше, среди стихий, оказавших влияние на менталитет казаков, назвал степь и Дон, а казака считал «историческим продуктом степи»
189
. Сазанов включает в ряд ментальных ка-
зачьих факторов еще две природные стихии – солнце и небо: «Все здесь
покойное, важное и вечное: и зелено-бурое пространство, уходящее в лиловую даль, и такое же огромное небо, и солнце. Три стихии, застывшие
в вечном одиночестве и давящие человека своим молчаливым величием»
(«Как червь ползущий», с. 59).
В звуковом отношении хутор у Сазанова – это шумное, веселое, песенное место: «звонкий хохот, топот пляски и оживленные крики. Звенела оттуда в тихом воздухе песня», «ширится и растет радостная песня».
Традиция такого типа изображения казачьего хуторского топоса была заложена Ф. Крюковым. Его проза насыщена разнообразными звуками, пестреет красками: «…яркие, пестрые наряды казачек, белые, красные, голубые фуражки казаков, белые кителя, “тужурки”, рубахи самых разнообразных цветов – все это, точно огромный цветник, пестрело по улицам
под сверкающим, горячим солнцем, пело, ругалось, орало, смеялось и безостановочно двигалось целый день – до вечера» («Казачка», с. 32). Подобные описания характерны для раннего творчества писателя, когда политическая ангажированность еще не вышла на первый план.
Эти особенности поэтики ранних крюковских произведений Сазанов берет за основу при создании образов художественного пространства
в своих рассказах. Родной хутор – это «сказочная страна, лишенная резких зеленых тонов, где в красивой, печальной гармонии, легко и покорно, замирала земля и дышала в небо тонким ароматом лежалых листьев и
утренних рос; где в душу просились вместе и бодрость, и тихая грусть…»
(«Дома», с. 162).
189
Ключевский В.О. Сочинения… Т. 1. С. 84–85.
Поначалу хутор для вернувшегося со службы героя рассказа «Дома» –
многоголосый, веселый и живой мир: «родной курень», «голосистая свита
собак», родные и близкие сердцу люди. Когда в жизнерадостный тон хуторской жизни вторгаются проблемы извне, связанные с городом или военной службой (топос «город»), то меняется и вся цветовая гамма: «скуч-
серое небо», «черными точками запестрела дорога и запахла пылью»,
ное
«почернели и разбухли соломенные крыши, и нахохлились, угрюмо смотрели из-под них низенькие курени» («Дома», с. 170). Вместо запаха меда
появилась «пахучая, холодная сырость» (Там же). Все это еще больше усиливает мотивы пустоты, угасания жизни.
В области звуков происходит градационное изменение в сторону постепенного умирания каких-либо звуков, а значит, и самой жизни. На смену радостным песням приходят грустные, «в которых билась и трепетала
живая тоска, живая, задумчивая печаль одинокого сердца», потом «умирали вверху последние звуки», «беззвучно, словно черное привидение, проплыл старый, темный от дождя, тополь у дороги», затем и вовсе в «молчаливом шествии ее [толпы] чудилось что-то похоронное» (Там же, с. 183).
Все многообразие запахов, пестроту костюмов и разноголосицу хутора («живой, разноцветный поток») город сводит в унылый пейзаж: «…дул
ровный сырой ветер, и красные вербы у плотины гудели мерзлыми ветвями уныло и протяжно, как проволока. Серое, скучное небо давило землю,
грязнило дали и снег…» (Там же).
Противопоставление топосов «хутор» – «город» прослеживается у Сазанова в их предметной наполненности. Одной из центральных точек художественного пространства является архетипический образ дома.
В исследованиях Ю.М. Лотмана архетип дома включает в себя целый
ряд концептов с позитивной семантикой. Дом – это «жилище, убежище,
область покоя и воли, независимость, неприкосновенность… Дом – традиция, преемственность, отечество, нация, народ, история»
190
. В расска-
зах Сазанова образ дома имеет несколько аспектов: это и само строение,
и места, в которых прошла жизнь героя (родительский дом), и более широкое понятие – хутор, станица (в противопоставлении городу и всему,
что с ним связано).
По пути Семена в родной хутор (домой) происходит постепенное узнавание мест, дома, «когд а разрозненные локальные картинки складываются
в мозаичное полотно забытого пространства»
191
. Семен сначала видит ле-
ваду, потом чувствует «родной воздух» и узнает «родной курень»: «Он по-
190
Лотман Ю.М. Об искусстве. СПб.: Искусство-СПб, 1998. С. 29.
191
Савина Л.Н., Тропкина Н.Е. Пространство дома в поэзии Н. Рубцова и в
прозе Б. Екимова // Известия Волгогр. гос. пед. ун-та. Сер. Филол. науки. 2009.
№ 10 (44). С. 148.
70 71
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]