Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь и литературная судьба И.Д. Сазанова. Монография
.pdf
153
лее остро», – писал А.П. Чудаков
. После первых крупных столичных
публикаций Сазанов воспринимался редакциями журналов исключительно как талантливый представитель казачьей темы. Попытка писателя расширить материал своей прозы, уйти от проблематики и художественного языка донской литературы вызвала негативную реакцию тех, кто поддерживал его первые шаги в литературе. Именно как нарушение традиций журнала «
Русское богатство» был воспринят и отвергнут редакцией
в 1912 г. рассказ Сазанова «На цыпочках». Во-первых, из-за негативного
изображения жителей провинциальных городков вместо идеализированного описания в духе неонароднической литературы; во-вторых, Сазановым была нарушена его собственная «традиция» и закрепившаяся за ним
в журнале репутация донского писателя. Все рассказы Сазанова, опубликованные до этого момента в «Русском богатстве», были написаны на донском материале, а местом действия рассказа «На цыпочках» выбран городок на Волге с мещанским населением. Ситуация с Сазановым – это тот
самый случай, когда «критике кажется, что писатель целиком в русле традиции»
154
, но критика ошибается. Ф.Д. Крюков в письме к В.Г. Королен-
ко, написанном в 1915 г., с позиции редактора «Русского богатства» комментирует и распределяет поступившую в журнал литературу по темам,
уровню художественности. Когда речь заходит о новых рассказах Сазанова, появляется следующая характеристика: «Рассказы среднего достоинства <…> Сазанов – это казаки»
155
. Между тем эти рассказы открывали
новый этап в дореволюционном творчестве писателя. Его характеристике будет посвящена четвертая глава монографии. Мы же сосредоточимся
сейчас на тех произведениях Сазанова, которые позволят определить его
место в донской литературе рубежа веков.
«Сазанов – это казаки». Проблематика рассказов
И.Д. Сазанова о казачестве
На донском материале написаны лучшие рассказы Сазанова первого
периода его творчества: «В пути», «Дома», «Ларивон и Авдотья», «Старики», «Как червь ползущий», «На Дону», «Домой», «Золото», «Обида»,
«Письмо». Большинство из них увидело свет на страницах журнала «Русское богатство». В этих рассказах нашли отражение политические, военные
(«Дома», «Письмо», «Домой», «На Дону») и административные не удач и
153
Чудаков А. П. Мир Чехова: возникновение и утверждение. М.: Сов. писа-
тель, 1986. С. 9.
154
Там же. С. 10.
155
РГАЛИ. Ф. 135. К. 27. Д. 56. Л. 6 об.
царского правительства («В пути», «Дома», «Обида», «Как червь ползущий», «Золото», «Ларивон и Авдотья»).
На рубеже веков донская проза и публицистика выдвигали на первый
план такие проблемы, как «казачество и власть», «казачество и церковь»,
«казачество и интеллигенция». Важнейшей для донских литераторов стала проблема «казачество и власть». Под последней подразумевались
отношения казаков с царским правительством, войсковым начальством, атаманами, т.е. с любыми представителями власти.
Эти проблемы самым непосредственным образом преломляются в судьбах сазановских героев. Одним из направлений Столыпинской аграрной
реформы было переселение казаков на земли Амура и Уссури. Оно стало
исторической основой сюжета рассказа «В пути». Отец Федоса уезжает на
берега Амура в поисках лучшей жизни: «мечта о вольных землях не давала ему покоя» («В пути», с. 59)
156
. Поэтому при известии о том, что где-то
там «жизнь…свободная и земли много», семья решается на отъ езд в поисках этой новой вольной жизни, как бы ни была противна сама мысль бросить обжитые и такие родные места: «Чем больше давила его нуждой неудачно сложившаяся жизнь, тем сильнее протестовала его казацкая душа
против тесноты и ограничений и настойчивее жаждала “просторной” жизни». Но «впереди…стояло темное будущее, которое никогда не может быть
лучше прежнего…» («В пути», с. 59).
Проблема переселения казаков на Дальний Восток поднималась писателем и в раннем творчестве: в очерках «Станица Иловлинская О.В.Д.
(От нашего корр-та)», «На берегах Тихого Дона», фельетоне «Неудача».
«Мерещится ему [казаку] невозвратное прошлое, тоскует он по нем и “ши-
рится” натура его жаждой “вольных” земель, необъятных степей, где можно было бы вновь найти утраченные идеи. И бросает казак степи родного Дона с дорогими преданиями, бросает свои хутора, поэтические левады и бредет с затаенной надеждой в неведомую даль – на берега Амура
и Уссури. Успокоится ли там его “мятущийся” дух?...» («Станица Иловлинская О.В.Д.», с. 2). На этот вопрос у автора не было ответа в 1902 г.,
не будет его и позже.
Рассказ «Обида», напечатанный в 1910 г., отражает последствия столыпинской реформы. На примере судеб его героев Саньки, Фени, казака
с постоялого двора автор показывает, что происходит после расказачивания и вынужденного переселения казаков: нравственное и физическое падение. Опубликованный почти одновременно рассказ Серафимовича «Чибис» также посвящен теме бесправного существования казачьей семьи,
вынужденной скитаться, батрачить, когда любой, кто стоит выше по положению, может совратить, избить, оболгать.
156
Здесь и далее источник цитирования см. в прил. 1, 2.
52 53
Особенно волнующей и злободневной после первой революции была
тема использования казачества в качестве
карателей и подавителей кре-
стьянских и рабочих революционных волнений. Об этом не раз писали газеты. Вот, например, заметка из газеты «Царицынская жизнь»: «Упорно
ходят слухи среди казаков, что их отправят для подавления аграрных вол-
157
нений и что деньги выдаются помещиками»
. Она найдет отражение в
сюжете рассказа Сазанова «Дома». Его героев вынуждают покинуть родную станицу: «Прислал, стало быть, окружной строгий приказ набрать казаков куда-то в именье. Не то в Тулу, не то в Ригу, не упомню... Тридцать
рублей конному, а за усердную службу подарки окромя..»
158
. Приказы на-
чальства сопровождаются псевдопатриотической риторикой: «Окружной
прислал напоминание о скорейшей отправке стражников… “Люди нужны
в именье. Надеюсь, атаман, что не оскудел тихий Дон, и вы сумеете подобрать казаков, стойких и надежных, которые покажут себя достойными
сынами Дона. В эшелоне непременно должен быть урядник...”» (с. 179).
Писатель обнажает алогизм этой речи: стойкие и надежные казаки нуж-
ны для усмирения полуголодных крестьян. Насмешкой звучат слова о «до-
стойных сынах Дона», когда речь заходит не о защите родины, а о службе
стражника. Семен, который хотел бы послужить родине и гордится чином
урядника, сокрушается, что «захвачена вся жизнь, ничего не осталось. Ее
свели к службе, к охране чужой жизни. Своего нет, как нет у старой собаки, которую посадили на цепь...» (с. 175). Государственная власть рассматривала казаков как наиболее преданных царскому режиму людей, поэтому их посылали усмирять, охранять, подавлять. Свободолюбивой натуре Семена отвратительна роль бессловесного орудия в руках государства,
когда дело касается усмирения беспорядков или других карательных экспедиций: «Где собаку нужно, там казака ставят» (с. 176). Основная функция собаки – охрана имущества – отражена в ряде мифов и сказаний (от
Цербера до человеко-псов кинокефалов)
159
, Сазанов же одним из первых
в литературе XX в. с помощью образа собаки показал, как зарождается открытое противостояние между казачеством и государственной властью. Ее
политика чем-то напоминает автору рассказов отношение хозяина к дворовой собаке: достаточно при необходимости немного ослабить или натянуть поводок (в данном случае это некоторые привилегии в виде жалованья в тридцать рублей или угрозы ареста).
Впервые Сазанов использует этот образ в рассказе 1907 г. «Отвержен-
ный». Затравленный, злой и усталый Стрельцов говорит выследившему
157
Вести с Дона // Царицынская жизнь. 1906. № 12. С. 3.
158
Сазанов И.Д. Дома / публ. текста и коммент. Е. Бирючевой // Отчий край.
Волгоград, 2011. № 4 (72). С. 175 (Далее текст рассказа цитируется по этому изданию с указанием в скобках его страниц).
159
Афанасьев А.Н. Древо жизни: избр. ст. М.: Современник,1982. С. 63.
его стражнику: «Собака ты, а не человек!..» («Отверженый», с. 3). Однако
и сам стражник работает «за награду» даже в пасхальную ночь, что автор
особенно подчеркивает. Таким образом, мы видим, что в творчестве писателя «собачья тема» выражает негативное отношение его героев к охранной функции, навязываемой казакам правительством.
В очерке «О казаках
» (1907) Крюков иронично описывает отношения
между Трезоркой (казаком) и хозяином (помещиком-нанимателем): «Препоручаю тебе, Трезорка, все мои потроха, – стереги! Принесите Трезорке
помоев!». Но тут же автор замечает, что «все чаще приходится ему помахивать перед Трезоркой замасленной сторублевой бумажкой»
160
.
Федорович, герой рассказа В. Дубовского «На хуторе», в качестве вывода о современной казачьей жизни преподносит народный афоризм: «Слава казачья, а жизнь собачья»
161
. Писатель ограничивается простой конста-
тацией, у Сазанова же пословица разрастается до определенной концепции, которая будет последовательно проведена через все донские произведения прозаика. Метафора «собачьей жизни» позже появится в его рассказах «Как червь ползущий» («Мотаешься, чашу горя пьешь, а издохнешь,
как пес, и – капут», «грыз зубами, торопливо, злобно, по-собачьи положив
боком голову», жизнь «давит его тисками, озлобляет и собакой бросается
на людей»), «Праздник» («вся жизнь казалась беспросветной и обидной,
как у цепной собаки»).
Семен из сазановского рассказа «Дома» – урядник, но не это обязывает его предпочесть работе на земле новую службу и записаться в стражники. Сама ситуация выбора из одного варианта (ведь других фактически нет: земля отдана за долги, конь – строевой, и на нем работать нельзя) трагична. Слово «казак», имеющее первоначально значение «свободолюбивый, ни от кого не зависящий человек»
162
, приобретает на рубеже
веков значение «исполняющий карательные обязанности на службе у государства»
163
и отражает новую социальную роль, которая была навязана
казачеству властью насильно. Эта трансформация семантики подчеркнута автором в противопоставлении изначально равных по значению слов и
словосочетаний: «казак» и «свободный человек»: «Не хотелось быть ни
казаком
, ни урядником, а просто свободным человеком, имеющим свою
волю, свой угол, свой уют, свою любовь, на которую не показывали бы
пальцами» («Дома», с. 180).
Политика правительства, стремящегося использовать казаков только в
«охранных» целях, приводит к тому, что иного образа жизни большинство
160
Крюков Ф. О казаках // Русское богатство. 1907. № 4. С. 47.
161
Дубовской В. На хуторе // Русское богатство. 1907. № 5. С. 147.
162
Толковый словарь крылатых слов и выражений. М.: Мартин, 2007. С. 49.
163
Давыдова О. А. «Их-то и прозвали казаками». Значение слова казак в язы-
ке // Русская речь. 2005. № 3. С. 19.
54 55
из них для себя не видит. Если Семену новая служба глубоко противна и
вынужденный уход в
стражники воспринимается героем трагически («жуткое предчувствие рвануло сердце»), то Матвей из рассказа «На Дону» после службы из доброго и безобидного человека («Мухи не обидит», – говорит про него брат) превращается в «матершинника, ахальника, гордеца». Его выбор доброволен: «в жандармы теперь ушел» («На Дону», с. 4).
Автор одного из
очерков, в большом количестве появлявшихся на страницах печати после революционных событий 1905 г., говорит о том, что
карательные экспедиции «приучают» казаков «смотреть на безоружного
пленника, как на врага, которого можно убивать»
164
. Сазанов в рассказе
«Дома» показывает, что казак вынужден быть жестоким на службе ради
самосохранения, но это не спасает его от мучительных моральных терзаний. Семен вспоминает «белое лицо» человека «с огромными и глубокими от смертного ужаса глазами», которого он ударил плетью при разгоне демонстрации: «…молящие, широкие от слез и страшно черные, как
норы, глаза на белом, словно высеченном из мела, лице» («Дома», с. 168).
В рассказах В. Муйжеля, тоже публиковавшихся в «Русском богатстве»,
раскрываются темные стороны военной службы казаков: расправы казачьих полков над мирно гуляющими студентами, евреями, изнасилования
(«Кошмар», «Аренда»). В рассказе «Аренда» герой-казак ударил плетью
подвернувшегося под копыта лошади еврея: «Светлое пятно рубахи неожиданно вынырнуло у самой морды лошади, и офицер с размаху опустил на
него плеть… он заметил только одно: бледное с стиснутыми губами лицо,
окруженное беспорядочно вьющимися рыжими волосами, с горящим напряженным взглядом»
165
. Здесь очевидна не только перекличка портрет-
ных образов (белое лицо в сочетании с глазами, полными ужаса) и ситуаций, но и попытка сблизить ощущения казака и его жертвы. Мысли Семена схожи с рассуждениями старика-еврея Феклистова: «…вся жизнь ему
представлялась непрерывной цепью обид, горьких и мучительных потому, что на них нельзя было ответить, падавших на мужика, как тяжелые
размеренные удары» («Аренда», с. 5). У героя Сазанова «чувство огромной обиды разрывало грудь. И в этой обиде не был виноват ни отец, ни
другие, а вся жизнь, огромная и страшная, пред которой Семен начал чувствовать себя ничтожным, раздавленным...» («Дома», с. 182).
Правительство всячески старалось поддерживать мнение о казаках как
о силе для подавления всякого рода вольностей. Порой такая точка зрения
культивировалась искусственно с помощью официальной прессы. Об этом
говорит ветеринар из сазановского рассказа «На Дону»: «Газеты тоже пре-
164
Военный. Карательные экспедиции // Современность. 1906. № 2. С. 151.
165
Муйжель В. Аренда // Русское богатство. 1906. № 9. С. 5.
увеличивают. Надо сгущать краски… Когда думают об общей справедливости, то отчего не допустить маленькой несправедливости к единице?..»
(«На Дону», с. 3). Казаки оказались этой самой «единицей», которой пожертвовали ради общего блага. Согласно переписи 1897 г., «единица»
(вой сковые казаки с семьями) составляла 2,3% всего населения России
166
Герои рассказа «На Дону» спорят о причинах жестокости казаков. Как
и в повести Серафимовича «Белая Глина» (1906), действие сазановского
рассказа происходит в вагоне поезда. Композиционно рассказ представляет собой диалог персонажей, со всеми «за» и «против». Случайные дорожные попутчики обсуждают поведение казаков, приводят примеры, подтверждающие их точку зрения: «все жалются на казаков, обижают народ»,
«везде бедствие от военного мундира», «это басурмане», – говорят в рассказе Серафимовича. «Настоящие баши-бузуки!..» – таково мнение мещанина, стороннего наблюдателя, не знакомого с казачьим бытом, но активно
читающего газеты («На Дону», с. 3). Но в рассказе Серафимовича больше
озлобленности по отношению к пассажиру-казаку со стороны других попутчиков, которая острее ощущается на фоне его отшучиваний, нежных
отзывов о жене и радости предстоящей встречи. Озлобленный украинец
«дядя Хведор» с «огоньком торжествующей ненависти» в глазах соврал
казаку-офицеру о смерти его жены и детей во время подавления бунта («я
ж его в первый раз вижу, и семейства его не знаю»
167
).
Один из героев сазановского рассказа, русский старик, у которого есть
повод для ненависти (казаки убили его сына), говорит о сыне с горечью, о
казаках – с озлобленностью, но понимает при этом, что нельзя распространять свою злость на всех казаков, извиняется перед казаком-попутчиком:
«Так ты, друг, не серчай! С горя я сказал… Обидели меня ваши казаки!»
(«На Дону», с. 9). В знак примирения герои по старому христианскому
обычаю «преломили хлеб» (русский старик протянул «бутылку [водки]
казаку», а тот в свою очередь «вытащил из своего мешка ощипанный кругом кусок серого калача») (Там же). Примечательно, что герои Серафимовича на просьбу казаков угостить их семечками даже не отреагировали.
В рассказе Сазанова точке зрения мещанина («баши-бузуки») противопоставлены суждения ветеринара с Дона, который родился и рос бок
о бок с казаками: «из единичного случая делаете общий вывод». Он рассуждает об истоках казачьей жестокости: «…когда служба у нас не была
жестокостью? Когда она будила в человеке лучшие чувства?.. и можно ли
упрекать казаков в жестокости, когда вся их жизнь есть сплошная жестокость со стороны правительства?» («На Дону», с. 3). Речь его в этот мо-
.
166
Футорянский Л.И. Ука з . соч. С. 117.
167
Серафимович А.С. Полн. собр. соч.: в 7 т. М.: ГИХЛ, 1959. Т. 2. С. 425.
56 57
мент экспрессивна, насыщена риторическими вопросами. Горечью
проникнуты слова ветеринара, когда он говорит о том, что стало с некогда гордым и независимым казачеством. «Страна свободных орлов, страна удали – Дон! Чем он течет теперь? Подвигами храбрости и отваги? Нет. Слезами и злобой неволи течет он!..» («На Дону», с. 5).
Ветеринар – герой-резонер; его слова о казачестве
выражают позицию
самого автора. «Живого человека обращают в автомата, лишенного собственной мысли, инициативы и живущего по команде своих непогрешимых вождей…» – говорит он дальше («На Дону», с. 4). Система обезличивает людей, убивает все живое и человеческое: Семен без необходимости
поднял руку на раненого бойца, подрался с отцом, Матвей колотит жену,
а матери выбил зубы. «Русская служба ожесточает сердце, дурно воспитывает», – заключает ветеринар (Там же). Удовольствие от нее получают
только люди типа Васьки Суслика или Матвея («Первое дело – воряга, второе – бабник и озорник», «матершинник, ахальник»).
Мысли ветеринара перекликаются с размышлениями доктора Брагина, персонажа рассказа Ф. Крюкова «Шаг на месте», который, рассуждая
о причинах рабского послушания казаков на службе, также горько печалится о судьбе казачества: «Неужели ты все тот же, лишенный света, изолированный, поставленный во фронт, холопски исполнительный поставщик солдатского материала?»
168
.
Герои Крюкова с горечью говорят о смене «защитной» функции казачества на «охранную». Вместо службы в Маньчжурии казаков посылают
усмирять бунты, на что Антон возмущенно замечает: «Что это за служба – по бунтам? Срам один! Мужиков бить... дорогу охранять…»
169
. Пи-
сатель приходит к выводу, что «жертва, приносимая казачеством, идет не
туда, куда следует, служит какому-то нечистому, ненужному, не оправданному никакими соображениями делу» («Шаг на месте», с. 47).
Одной из самых сильных сторон писательского таланта Сазанова является постоянное внимание к эмоциональной жизни своих персонажей.
Его донские рассказы отличает мастерство психологических портретов.
Но даже изображение писателем эмоциональной сферы героев чаще всего социально окрашено. У героя рассказа «Дома» «чувство огромной обиды разрывало грудь. И в этой обиде не был виноват ни отец, ни другие, а
вся жизнь, огромная и страшная, пред которой Семен начал чувствовать
себя ничтожным, раздавленным...» («Дома», с. 182). Изображая моральные терзания персонажей, писатель солидаризируется с идейной позицией
168
Крюков Ф.Д. Шаг на месте. Картинки казацкой мобилизации // Русское бо-
гатство. 1907. № 5. С. 53.
169
Крюков Ф.Д. Станичники // Современность. 1906. № 1. С. 13.
Ф. Крюкова, в произведениях которого постоянно акцентируется мысль о
том, что карательные экспедиции не являются проявлением личной воли
казаков («Станичники», «Шаг на месте», «О казаках»). «Мы – усмирители. Масса еще не представляет себе, какая позорная роль на нас возложена», – говорит Арсений Брагин, персонаж рассказа «Шаг на месте» (с. 60).
Особенность авторской
позиции Сазанова проявляется в том, что он, в
отличие от Крюкова, никогда не романтизирует своих героев-казаков. Для
системы его персонажей характерен принцип «двусторонности».
В рассказе «Дома», с одной стороны, изображен Семен, который не
может не подчиниться приказу вышестоящего начальства, но испытывает чувство вины и морального беспокойства от того, что ударил плетью
человека, а с другой – Матвей, который добровольно выбрал путь жандарма. Сазанов видит причину казачьей жестокости не столько во врожденном диком характере казаков (хотя уже на детском личике «сверкают
черные, горящие как у волчонка, глазенки»), сколько в приобретенном на
службе навыке. «Человек-то ведь не камень, не машина! Раз задавит хорошее чувство, другой задавит, а на третий, глядишь, оно и само не проснется…» («На Дону», с. 4). Крюков же, которого всегда привлекала историческая судьба казачества, склонен видеть первооснову жестокого поведения в животном инстинкте казаков. Таков герой его рассказа «Станичники» Андрей, участвующий в разгоне заводской толпы: сначала он
«машинально поскакал вслед за другими», затем «увидел бегущих непрерывным потоком людей. Топот ног, смешанный гулкий шум, отдельные крики и визг – всегда возбуждали его, как шум кулачного боя, и толкали в самую гущу»; «трудно было удержаться от соблазна погони и ударов... Что-то подымалось внутри – дикое, жестокое, опьяняющее <…> И,
не рассуждая, повинуясь лишь охватившему его хищному возбуждению,
Андрей размахнулся и нанес первый удар мещанину в коричневом пиджаке» («Станичники», с. 28).
На страницах «Русского богатства» не раз поднимался насущный для
казачества вопрос о мобилизации, прохождении службы и обмундировании. В очерке некоего М.Л.Е. «Письмо с Кубани (некоторые недочеты казачьей жизни)» подробно рассматривается проблема обмундирования казаков: «Трудно представить себе что-нибудь более тяжелое, неупорядоченное, чем система отбывания воинской повинности у казаков… продал все,
что можно было продать, сам с детьми нагишом остался... И все-таки денег своих не хватило, пришлось взять из общественных станичных сумм,
следовательно, задолжать…»
170
.
170
М.Л.Е. Письмо с Кубани (некоторые недочеты казачьей жизни) // Русское
богатство. 1904. № 5. С. 2.
58 59
В большинстве случаев, когда казаки сами не могли снарядить воина на службу, деньги на обмундирование и коня давал «мир». Ф. Крюков
в очерке «На Тихом Дону» подчеркивал неразрывную связь экономической жизни Донского края с регулярной мобилизацией и прохождением
воинской службы казаками. Он показал, как рушатся казачьи семьи, когда последние сбережения идут на покупку обмундирования для уходящего на службу: «Детишки у него малые: угонят на службу, кто кормить их
171
будет»
. Подобная история случилась и с главным героем рассказа Са-
занова «Дома»: «Когда Семена провожали в полк, правленье купило ему,
как несостоятельному, коня и седло и в уплату отдало Крокодилу (местному богатею. – А.Г., Е.Б.) паек в аренду на восемь лет» («Дома», с. 168).
И теперь, когда Семен вернулся домой, он увидел, что обещанная после
службы свобода более чем иллюзорна: старик-отец вынужден побираться у помещиков, в станицу на заработки не отпускает атаман, конь – строевой, и на нем нельзя работать: «коня нельзя было ни продать, ни променять… О ненужной, бесполезной лошади приходилось заботиться ровно
столько же, сколько и о себе» (с. 168). Семен пытается найти хоть какой-то
выход из тупика: «Он обошел начальника станции, заседателя, следователя, ездил в соседнюю станицу. Везде приходилось говорить о своей бедности, кланяться, держать руки по швам, робеть пред грубыми окриками,
краснеть от выговоров за беспокойство. На просителя привыкли смотреть,
как на нищего, явно презирали его и не пускали дальше крыльца. Придя
домой, каждый раз Семен чувствовал себя униженным и разбитым, словно кто-то побил его» (с. 178).
Проблему обмундирования казаков и содержания строевого коня, которого после возвращения со службы нельзя было ни продать, ни использовать в хозяйстве, Сазанов связывает с кризисом системы местного самоуправления: «старые устои пали – бесславно и слишком очевидно».
Атаман перестал быть защитником казаков, а стал орудием власти, слепо
выполняющим ее законы и предписания. По традиции атаман выбирался кругом – общенародным законодательным собранием, который иногда контролировался Советом старейшин
172
. Но такая форма демократии
может существовать только при полной личной свободе и независимости
каждого казака.
В рассказе В. Дубовского «На хуторе» атаман-заседатель, имея «лицо
сердитое, с маленькими властными глазами» («На хуторе», с. 152), кричит на Федоровича. Причина его гнева – рубка леса. Герой недоумевает:
«Лес там наши порубили, станичный. Так вот он… – И помолчав, приба-
171
Крюков Ф.Д. На Тихом Дону // Русское богатство. 1898. №. 8. С. 38.
172
Безотосный В. Кто такие казаки // Родина. 2004. № 5. С. 9.
вил: – Леса-хранение… Закон такой. Чтобы мы, значит, своего леса не рубили. Скажи на милость, наше добро да от нас берегут!» (с. 153).
В рассказе Сазанова «Дома» подчеркивается, что коренные изменения
коснулись самых важных основ казачьей жизни. Теперь, когда государство
стремится всецело подчинить себе это сословие, атаман больше не выражает
интересы всего казачества. Он потворствует родному брату – Крокодилу, ростовщику и дельцу, покрывает махинации с общественным лесом («пропили попу лес, да и говорят – церковный»), злоупотребляет своей
властью, стремится выслужиться перед начальством («Окружной строг и
напоминать не любит. Кроме того, близились выборы…»), принуждая казаков к службе по охране помещичьих усадеб. Для атамана казачья честь,
уда ль и слава стали пустыми словами, потому что теперь решающую роль
при его назначении играют деньги и связи, а не народный выбор.
Крокодил, Богаев – богачи, а следовательно, являют собой еще одну
станичную власть. Крокодил – родной брат атамана, «торговал хлебом, косами, дегтем и отбирал за долги левады» («Дома», с. 166). Он получил за
обмундирование сына земельный надел старика Люлькина и говорит Семену: «Мой паек».
Получается, что власть теснит главного героя рассказа Семена со всех
сторон. Ее представляют атаман, богатеи, поп и даже собственный отец.
«Хотел он поставить на озере сети, пришел Богаев, толстый, жирный, и
сказал: “Я снял воды! Мое озеро!..”. Поехала Катерина собирать валежник, лесник ударил ее плетью: “церковный лес!..”. Отец говорит: “мой
дом”. Крокодил: “мой паек”. А атаман: “Мои казаки. Должны подчиняться!..”» (с. 175).
И с подобным в станичной жизни сталкивается практически каждый
простой казак: «Богатым ничего, а нашему брату натужно часом приходится. А их не укусишь! Они с нас же возьмут... Ишь, чудное дело! Крокодил под леваду весь прогон захватил, на арбузах 200 монет в лето выручает. А я ночным бытом две вербы загородил, – приехал помощник. “Как
смеешь, такой-сякой, общественное захватывать!” Сопливый чорт!.. Присудили к штрафу... Как бедный, так и клюют» (с. 165).
Крокодил создает отталкивающее впечатление, которое подчеркивается автором на разных уровнях: прозвищем, внешней непривлекательностью, характером. От ростовщика Крокодила даже кони шарахались, «как
от верблюда». Автор не случайно использует сравнение с верблюдом, который воспринимался в казачьем быту чужаком, в отличие от лошади, которая была практически членом семьи
173
Филиппова, И.А. Репрезентация русской ментальности в фольклоре оренбургских казаков: автореф. дис. … канд. филол. наук: 10.01.09. Челябинск, 2007.
23 с.
173
. При описании казака Селезня,
60 61
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]