Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь и литературная судьба И.Д. Сазанова. Монография
.pdf
комического контраста (помощник атамана «с олимпийским величием на
лице» несет бумаги). Герой испытал счастье и просветление, какое бывает в «исключительных случаях: при первом
при разводе и т.п.»
237
. Комизм проистекает из того, что в один ряд постав-
поцелуе, при первой взятке,
лены несовместимые категории и понятия («Находка»).
Следует заметить, что, в отличие от Чехова, Сазанов помещает своих
героев в атмосферу казачьего хутора, станицы, рисуя их яркими красками и наделяя экспрессивной донской речью, насыщенной диалектизмами
(«будя», «брехун проклятый», «одначе», «ерш-те в
рот» и др.).
В области композиции Сазанов также идет вслед за Чеховым. Начало и
конец рассказа «Родная картинка» соединяются ироническим обозначением действия как шествия: в начале «совершается в некотором роде “торжественное шествие”»; в конце «…и шествие направляется дальше» («Родная картинка», с. 3–4). Ср. начало «Хамелеона»: «Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке» – и его финал: «“Я еще доберусь до тебя!” – грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади» (Т. 3, с. 55). В обоих случаях кольцевая композиция позволяет читателю осмыслить движение писательской мысли.
Фельетон Сазанова «Свадьба идет!» тоже имеет кольцевую композицию: «эхом прокатилось по улице известие о свадьбе», по ходу прохождения
свадебного кортежа успевают поссориться сваты и два казака-наблюдателя.
Но свадьба проходит вперед, «впереди идет столб пыли, из которого несутся гиканье и свист». В фельетоне «На углу» тот же композиционный прием в совокупности с сатирическим изображением (основанным на противопоставлении образов) создает совсем другую картину: «на углу, где сходятся две оживленные улицы, сидит она старая… А мимо, как неудержимый, горный поток, гудит, шумит нарядная, равнодушная к чужому страданию толпа…» («На углу», с. 2). В финале – «кругом кипит и бьет ключом
жизнь... Спешит толпа, торопится куда-то, все мимо и мимо старухи…»
(Там же, с. 3). Кольцевая композиция обнажает здесь безысходность и пустоту жизни дореволюционного провинциального городка.
К жанру фельетона Сазанов еще вернется в первые послереволюционные годы. В фельетонах этого времени писатель перерабатывает сюжеты своих старых фельетонов, вновь обращается к смеховым и комическим приемам раннего творчества: каламбурным рифмам («Ну что, Федул,
губы надул?»), сюжетам, построенным на анекдотичности ситуаций, языковым клише и речевым ошибкам персонажей, которые дают ключ к их
характеристике («Дуй, поддувай, пылу поддавай», «Это шпана, а не зуб»,
237
РГАЛИ. Ф. 466. Оп. 1. Д. 9. Л. 6.
«Как на охоту, так и собак кормить», «Али манифест какой», «Не по носу
табак»), кольцевой композиции. Фельетон «В кузнице» начинается и завершается звоном наковальни: «…довольный Федулка уже весело покрякивает, пристукивая кувалдой. Маркуша, играя молотком, чеканит удары.
238
И опять несется по деревне звонкая кузнечная музыка»
. В неопубли-
кованном «Разгроме» привлекает внимание изменение функций традиционных образов. Когда «с небольшой сельской колокольни загудел набат»,
обычно возвещавший о нападении врагов или пожаре, он был воспринят
крестьянами как призыв к грабежам помещичьих усадеб. Всякое явление
комического в действительности начинается с обнаружения какого-либо
несоответствия, противоречия. Таковы гротесковые образы персонажей
«Разгрома»: «баба в шелковой кофте с кружевами и тычет пальцем в кла-
виши разбитого безногого рояля», «полунищая, одинокая старушка с по-
дойником
сти нет
и низенькой скамейкой», у которой кроме кур никакой живно-
239
. Рассказ, однако, завершается драматической картиной пожара,
которая возвращает образу набата его традиционный смысл: в разрушенной усадьбе догорают барские гумна.
Сазанов-фельетонист активно пользуется юмористическими приемами
раннего Чехова, используя анекдотичность ситуаций, фельетонную точность, говорящие имена, каламбуры, кольцевую композицию и обезличенность типовых образов. Но там, где героями писателя становятся казаки с
их сочным и колоритным языком, в комических сценках и фельетонах начинает звучать собственный неповторимый голос, который в полной мере
обретет художественную силу в его донских рассказах.
Искусство чеховской детали в рассказах И.Д. Сазанова
1910-х годов
Традиции Чехова Сазанов продолжает не только в фельетонах, но и в
рассказах о провинциальной жизни, опубликованных в «Саратовском вестнике» и столичной печати в 1910-е годы.
Рассказы Сазанова близки чеховским произведениям и тем, что в них
воспроизводится бездуховная атмосфера жизни уездного городка со всей
ее пустотой и обыденностью, что отчасти проявляется в кольцевой композиции рассказов. Монотонность подобного существования подчеркивается
некоторой обезличенностью персонажей (не все герои названы по имени),
специфическими глагольными формами («собирались на яру», «обсуждали» – глаголы, выражающие значение «регулярного действия»), наречия-
238
РГАЛИ. Ф. 466. Оп. 1. Д. 12. Л. 14.
239
Там же. Л. 30.
92 93
ми времени с теми же значениями повторяемости («часто», «по вечерам»,
«каждый раз»). Здесь все, как и всегда: скучно, серо, однообразно, без на-
дежд на перемены. Показателен в этом плане
образ старухи, сидящей на
углу шумной улицы: все идут мимо, а она сидит. Это символ остановленного времени, жизни, которая проходит мимо человека. На близость с чеховскими рассказами указывает сама будничность ситуаций: сюжет как таковой ослаблен, нет крутых поворотов и сложных коллизий.
М.М. Бахтин дал точную характеристику провинциального
хронотопа
в литературе. Место действия таких произведений – небольшой провинциальный городок
240
. «Это обыденно-житейское циклическое бытовое вре-
мя… Приметы этого времени просты, грубо материальны, крепко срослись с бытовыми локальностями: с домиками и комнатками городка, сонными улицами, пылью и мухами…»
241
. Время это «густое, липкое, пол-
зущее», поэтому используется писателем как фон для развития действий
других временных рядов
242
.
Таков и уездный сазановский хронотоп. Писатель вслед за Чеховым
рисует серую, скучную жизнь, лишь иногда дающую его персонажам намек на счастье. Семью-Семь, главный герой рассказа «На цыпочках», увидел его в трактирной певичке Тане, поверив в возможность ее духовного
возрождения. Нотариус Соколов после смерти жены первое время находил радость в сыне («Отец»). Возвращение со службы, знакомство с Катериной были для Семена недолгой радостью («Дома»). Калека Ященко
гордится своей сестрой, бережет для нее деньги, но, оставшись без них,
теряет и надежду. Герои рассказов «Весенний хмель», «В десять вечера»,
«Крепка, как смерть» могли обрести счастье рядом с девушками Амам, Верой, Фанни. Нина Ивановна была недолго счастлива рядом со студентом
Климшей («Экзамены»). Но все они либо не узнают своего счастья (бродячий музыкант, друг Веры), либо для них уже поздно менять что-либо в
жизни (Илья Иваныч, Нина Ивановна), либо смерть / предчувствие смерти
мешают им быть счастливыми (Семью-Семь, Соколов, Семен).
Еще одной особенностью усвоения чеховской поэтики является пристальное внимание Сазанова к выразительной детали. В портрете трактирной певички Тани, желающей выглядеть прилично и изменить свою
жизнь под влиянием влюбленного в нее учителя, акцентируется такая деталь, как «прорванная митенка». И эта дырка на перчатке свидетельствует о несостоятельности ее благонравных устремлений («На цыпочках»).
В бытовой детали проявляются истинная сущность и слабость ее характера. Она не сможет уйти из хора и привести в порядок свою жизнь, как
240
Бахтин М.М. Эпос и роман. СПб.: Азбука, 2000. С. 181.
241
Там же. С. 182.
242
Там же. С. 182.
не может привести в порядок свои личные вещи. Миролюбов указывал на
несоответствие между отношением к девушке Семью-Семь и ее поведением (сидит на коленях у Оськи, пьет водку). Но подобное описание является логическим продолжением темы прорванной митенки – неспособности измениться и слабости воли. Поэтому столь драматичным для героя
оказывается расхождение между образом героини, созданным мечтательным воображением Семью-Семь, и ее реальным обликом. Если вначале Таня воспринимается героем как «существо хрупкое и нежное, исключающее всякую мысль о цинизме», то в конце «она уже теребила его
за рукав. Топала ногой, как капризный ребенок, а в широких глазах ее уже
сверкающим ободком наплывали слезы. Кривились и вздрагивали потемневшие губы» («На цыпочках», с. 40).
В рассказе «Золото» Сазанов акцентирует внимание читателя на ва-
режке, в которой старик Кошкин припрятал золото: «толстая варежка»,
«шерсть варежки», «тяжелую варежку из старой потемневшей шерсти»,
«один бок у нее светло-коричневый, подожженный», «твердый, смешно
топорщащийся палец варежки». Именно эта варежка окончательно сводит
старика Кошкина с ума, он видит ее повсюду, куда бы ни спрятал: под печкой, под кроватью, в золе, видит даже через стены дома.
В рассказе «Дома» неоднократно упоминается галунный воротник Семена, знак офицерского отличия, который оказался знаком мнимого благополучия. Ведь полученный на военной службе чин урядника приносит
Семену только неприятности, мешает устроить жизнь по своему желанию, заставляет его в итоге идти в охранники. Галунный воротник – предмет гордости самого Семена, отца и друзей, становится на деле его погибелью (урядники – не только младший офицерский чин в царской армии,
но и младший полицейский чин уездной полиции) и определяет драматическую судьбу героя после возвращения со службы. Получив там младший офицерский чин, Семен вынужден покинуть родной хутор для охраны чужих помещичьих усадеб.
Внимание к художественной детали становится характерной чертой
поэтики рассказов Сазанова и играет важную роль в его творчестве. Писатель иногда связывает эту деталь с каким-либо действием или предметом. Когда пьяный Носок ведет беседы с кем-то невидимым, писатель
подмечает особую роль его рук в мыслительном процессе: «Носок с утра
успел где-то немного выпить и ходил по двору, о чем-то рассуждая руками» («Ларивон и Авдотья», с. 466). Простое описание конденсации воздуха в теплом помещении благодаря мелким деталям вырастает до художественного образа: «Пахучая, холодная сырость нахально лезла в дверь
и потом, согревшись, опять просилась на двор и, точно птица, кидалась в
94 95
окна, залепляя их сплошным перламутровым налетом» («Дома», с
. 170).
Через портретную деталь дается в ряде рассказов Сазанова описание смеющегося человека, например Ильи Иваныча, который в городе разучился
смеяться, только «смешно комка л складками свое бритое лицо», «начинал
мять складками лицо» («Двое», с. 4).
Отталкиваясь в рассказе «В десять вечера» от чеховского рассказа
«Учитель словесности», Сазанов при помощи нескольких выразительных
деталей рисует картину разлада отношений между героями. Как внезапно произошла ссора Никитина и Маши из-за капитана, который не женился на сестре Маши, хотя часто ходил в гости, так и Вера начинает тяготиться отношениями, которые «застыли». «Мне мало одной любви», – говорит девушка («В десять вечера», с. 31). Разлад произошел мгновенно,
«…как будто большое стекло уронили на асфальте» (Там же, с. 31). После него изменяется и отношение молодого человека к Вере: «Тоскливое
лицо Веры показалось мне серым и скучным. “Какая неинтересная женщина!” – подумал я» (Там же). Через деталь (звон разбитого стекла) передается писателем ощущение краха былых чувств. Вид турецкого дивана и
японских вееров в комнате Веры начинает вызывать у героя ощущение пошлости (такой же турецкий диван после ссоры начинает раздражать героя
«Учителя словесности», хотя раньше вызывал чувство комфорта и уюта).
Пристальное внимание к деталям становится, как и у Чехова, средством,
рисующим подчинение героев Сазанова какому-то вещному или идейному
фетишу, своего рода мании: дача с террасой («Дача с террасой»), пуговка
(«На цыпочках»), фармазонский рубль («Обида») и др.
Подобно герою чеховского «Крыжовника», Сыч (Кулеш-Паштетский)
мечтает о даче с террасой: «мыслями и чувствами его безраздельно владела дача с террасой»
243
. Повторенные им слова «Ручейки, лужайки, при-
горки!..» в начале рассказа наполнены смыслом и мечтами о даче, встречах и признании за ним дворянского происхождения, но после посиделок
со Штемпелевым и Маркиным деньги на дачу оказываются пропитыми,
зубы выбитыми, а калоши потерянными. Теперь фраза « Ручейки… лужайки…» вызывает у него не чувство радостного ожидания, а тоску и безнадежность. И он пытается «самоуспокоиться» мыслью: «не видал я там
ощипанных, блохами заеденных чиновниц да кадыки! Кто их предки?..»
244
Селезню, наслушавшемуся историй о цыганах и фармазонском рубле,
с помощью которого жулики «забирают» деньги, всюду мерещатся ужасы:
«вспыхнули черные, как уголь глаза, злые и страшные в сумраке… вдруг
ясно стало, что это вовсе не мужик, а переодетый цыган, который хочет
243
РГАЛИ. Ф. 466. Оп. 1. Д. 1. Л. 18.
244
Там же.
.
увести кобылу» («Обида», с. 132). Боязнь потерять кисет с выручкой и ко-
былу даже затмевает страх старика за судьбу своей дочери.
Тема превращения вещи или идеи в фетиш, подчиняющий себе человеческое существование, становится лейтмотивом в ряде важнейших произведений Чехова и Сазанова и типологически сближает их героев. Для
чеховского Беликова высшее счастье составляет жизнь по
строго установленному кодексу – в рамках (отсюда и своеобразный «пространственновещный» фетиш – чехол: «зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из
серой замши…и нож у него был в чехольчике»). Греческий и латинский
языки «были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительности жизни… И мысль свою Беликов тоже старался запрятать в футляр» (Т. 10, с. 43). Е.С. Добин называет такую деталь
деталью-лейтмотивом, проходящим через все произведение
245
.
Для сазановского учителя Семью-Семь важное значение приобретает пуговка. Пришитая пуговица – знак благополучия и возможности изменить свою
жизнь к лучшему («Мамаша…пришейте к сюртуку пуговицу. Поеду проситься в село» («На цыпочках», с. 36). В последние моменты своей жизни учитель
вспоминает именно о том, что она у него не пришита («…пу говочку надо
пришить…», т.е. поменять что-то в жизни) (Там же, с. 45).
Для Ларивона («Ларивон и Авдотья») признаком благополучия являются широкие носки сапог, поскольку герой специализируется на пошиве
сапог с широким носком, а не с узким, который теперь вошел в моду. Силач Ященко имел «мускул», который обеспечивал не только все его материальные («платили люди деньги. Даже много подарков имел от купечества. Есть которые очень стоющие»), но и духовные потребности («Уважали талант»), что для него, несомненно, намного важнее («Домой», с. 6).
Герои, и без того выделяющиеся в мещанской среде своим поведением, речью, образованием, характеризуются писателем и по внешним признакам. Несколькими выразительными деталями Сазанов отмечает «непохожесть» своих героев-интеллигентов: таковы раскосые глаза Монгола, еврейское пальто, круглые очки и поповская шляпа Семью-Семь.
В рассказах Сазанова 1910-х годов, подробному анализу которых посвящена следующая глава, чеховская традиция проявляется не только во
внимании к выразительной детали, приобретающей для его персонажей
значение «идейно-вещного» фетиша, в использовании приемов, воссоздающих бездуховную атмосферу провинциальной жизни, но и в переосмыслении целого ряда чеховских коллизий и образов.
245
Добин Е.С. Герой. Сюжет. Деталь. М. – Л.: Сов. писатель, 1962. С. 368.
96 97
Чеховский архетип «футлярного героя» в творчестве
писателя
Одной из основных проблем, выдвигаемых на первый план в литерату-
ре рубежа XIX–XX вв., становится проблема распада
человеческой цельности. Ее героями все чаще являются персонажи с раздвоенной психической жизнью, а главным объектом изображения – личность такого человека со всеми ее душевными изгибами и фобиями – от страха перед начальством до подчинения маниакальным идеям-страстям. Традиционная для
русской классической литературы гуманистическая тема маленького человека, претерпевающая по ходу своего развития существенные изменения от 1830-х к 1900-м годам, от Пушкина и Гого ля к Чехову и Сологубу,
«выявляет характерную внутреннюю логику, отбрасывающую свою тень
и на динамику самой концепции личности в русской литературе»
246
. Архе-
типичной на рубеже веков стала фигура главного героя рассказа А.П. Чехова «Человек в футляре».
Чеховский педагог Беликов, «человек в футляре», породил целую череду образов учителей в литературе рубежа веков. Их создателями были
А.С. Серафимович («На курорте»), К.А. Тренев («Самсон Глечик»), А. Неверов («Учитель Стройкин»), С. Сергеев-Ценский («Погост»), Ф. Сологуб
(«Мелкий бес»), И.Д. Сазанов («На цыпочках», «Двое», «Экзамены») и др.
Все они – чеховский Беликов, Иван Матвеевич у Серафимовича,
Семью-Семь, Монгоша, Нина Ивановна у Сазанова, неверовский учитель
Стройкин, Хивренко, Спичкин, Самсон Глечик у Тренева, сологубовский
Передонов – могут быть рассмотрены в одном и том же типологическом
ряду. Это провинциальные интеллигенты, учителя, живущие в маленьких
захолустных городках или селах, о которых говорится: «у нас в провинции», «городишко был маленький, глухой и захудалый», «серый городок»,
«всеми забытый город» и т. п. Каждому из героев этих произведений присуща своя личная фобия. У Беликова это боязнь нарушить какое-то предписание, отклониться от правил («кабы чего не вышло» (т. 10, с. 43)): он
аккуратно соблюдал посты, «женской прислуги не держал из страха, чтобы о нем не думали дурно». У Ивана Матвеевича – «страх, неотвратимый,
непреодолимый» перед школьным инспектором, даже несмотря на то, что
«начальство у него не было свирепое или особо придирчивое»
247
. Сход-
ные проблемы у Нины Ивановны, испытывавшей «постоянный страх пред
246
Полонский В.В. Мифопоэтические аспекты жанровой эволюции литерату-
ры конца XIX – начала XX в.: дис. … д-ра филол. наук: 10.01.01. М., 2008. С. 39.
247
Серафимович А.С. Полн. собр. соч.: в 7 т. М.: ГИХЛ, 1959. Т. 2. С. 55. Да-
лее все цитаты из рассказа «На курорте» даются по этому изданию с указанием в
круглых скобках его страниц.
инспектором и экзаменами, которые ограничивали работу шаблонами и
изгоняли творчество» («Экзамены», стб. 4). При этом никаких внешних
притеснений со стороны начальства не наблюдается, наоборот, учительницу хвалят за способности, обещают поощрить, дать пособие на поездку на море, оформить перевод в большое село – «широкое поле для деятельности» (Там же, стб. 11). Спичкин
боится попасть в список Глечика,
который может донести на него.
Учитель Стройкин боится окружающих его людей, учеников, боится общения, объясняя свой страх нервным расстройством: «Учитель тревожно щупает около сердца и обиженно кому-то говорит: – Нервы…лечиться нужно»
248
. Хивренко, которого уже один раз сместили с должно-
сти за «нераспорядительность», боится начальства. Он всюду видит зеленую муху, «громадную муху»: «громадная муха осталась в комнате и стала кружиться над головой»
249
. Уже пять лет Хивренко снится сон, «будто
вьется над головой и кусает огромная зеленая муха» (с. 293). Чтобы отгородиться от мухи, Хивренко держит двери и окна закрытыми: «окна были
затворены: от мухи» (с. 313). Страх перед мухой порожден образом реального директора Мухина, который сместил Хивренко с поста инспектора.
Семью-Семь сталкивается с окружающим его миром непонимания,
миром людей, для которых все его беды и горести – лишний повод для
насмешки. Семью-Семь боится учеников и смеха в свой адрес («когда заставлял ученика читать таблицу, не пускал дальше строчки шестью-семь»
(«На цыпочках», с. 19), боится необузданных Коськи и Оськи, даже Тани,
которую, как ему кажется, он любит. Он верой и правдой служит своему
учительскому делу, но это ничего не меняет в его жизни, не дает счастья
и удовлетворения. Наоборот, он чувствует только горечь и обиду от осознания не так прожитой жизни. «Ему становилось обидно, что не с кем
поспорить, поделиться мыслями» (Там же). Идеи служения народу, почерпнутые Семью-Семь из народнической литературы, обернулись крахом: ученики и соседи его не уважают, а сам он становится объектом насмешек и грубых дразнилок. Подобная неудовлетворенность демократически настроенной молодежи рубежа веков расхождением между идеями
и их воплощением, описание жизни и мыслей провинциального интеллигента восходят к образу Чеканова, героя повести В.В. Вересаева «Без дороги», отразившей кризис народнического мировоззрения: «Я только об-
248
Неверов А. Учитель Стройкин // Русское богатство. 1911. № 3. С. 173. Да-
лее все цитаты из этого рассказа даются по этому изданию с указанием в круглых
скобках его страниц.
249
Тренев К.А. Избранные произведения. в 2 т. Рассказы / М.: Худож. лит.,
1986. Т. 1. С. 285, 314. Далее все цитаты из рассказа «Самсон Глечик» даются по
этому изданию с указанием в круглых скобках его страниц.
98 99
манывал себя “делом”; в душе все время какой-то настойчивый голос твер-
250
дил, что это не то…»
.
Герой Сазанова не понимает, почему на пожаре Оська его ударил. Потрясение от того, что это сделал именно он («Сосед! Близкий человек!»),
отсылает нас к гоголевскому Акакию Акакиевичу с его знаменитыми «проникающими» в душу словами «зачем вы меня обижаете?». Семью-Семь,
воспитанный на классической литературе, полон сострадательного гуманизма
по отношению к народу, любви к ближнему (отсюда его желание
изменить Таню, дать взаймы певичке Зосе, соседям Коське и Оське), но
действительность отличается от его любимых книг. Поэтому он чувствует себя цельной личностью только дома под одеялом или в одиночестве
в заросшем саду.
Другие герои-учителя в литературе рубежа веков, по сути, – человекофобы, а сологубовский Передонов в наибольшей степени. Он боится,
чтобы его не подменили, поэтому запирается в спальне и рисует по всему телу букву «П»; боится, что Рутилов «очарует» его, чтобы заставить
жениться на одной из своих сестер, поэтому «чурается»: «Чур-чурашки,
чурки-болвашки, буки-букашки, веди-таракашки…» («Мелкий бес», с. 47).
Карточным фигурам он выколол глаза, чтобы не подсматривали. «Передонов видел, что они все – маленькие и проказливые, что они его не убьют, а
только издеваются над ним, предвещая недоброе»
251
. Мания преследова-
ния овладевает им все больше и больше и в итоге приводит его к убийству.
Все эти герои имеют свой фетиш (вещный или идейный). Для Беликова высшее счастье составляет жизнь по строго установленному кодексу – в
рамках. Отсюда и своеобразный «пространственно-вещный» фетиш – чехол: «зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши… и нож
у него был в чехольчике» (т. 10, с. 43). Гротескные подробности нагнетаются и дальше: он «уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика,
то приказывал поднимать верх», дома он ходил в халате и колпаке, ставни на окнах закрывал на задвижки (т. 10, с. 43).
В рассказах писателей начала XX в. мотив «футлярности» принимает
самые разнообразные формы. В моменты, когда у Ивана Матвеевича появлялся «позыв мечтать», «он представлял себя в новом форменном полушубке, который хорошо и плотно лежит на нем, в новой форменной фуражке,
в новых валенках, ловким, здоровым и сильным…» («На курорте», с. 54).
Для сазановского учителя Семью-Семь, как отмечалось выше, важное значение приобретает пуговка. Пришитая – знак благополучия и воз-
250
Вересаев В.В. Собрание сочинений: в 4 т. Повести. М.: Изд-во «Правда»,
1990. Т. 1. С. 108.
251
Сологуб Ф. Мелкий бес: Романы. Рассказы. М.: Эксмо, 2007. С. 192. Далее
все цитаты из романа даются по этому изданию с указанием в скобках его страниц.
можности изменить свою жизнь к лучшему. Стройкин любит во всем порядок и систему, в стремлении к точности он практически обожествляет
свой будильник, постоянно указывая, какой тот маленький, новенький и
очень точный. Самсон Глечик – обладатель идейного фетиша – дворянской
двойной фамилии «Глечик-Кувшинский». Отказ в признании его дворянского происхождения становится причиной
роны окружающих. У Передонова, в отличие от этих героев, нет ни любимых предметов, ни людей, а «быть счастливым для него значило ничего
не делать и, замкнувшись от мира, ублажать свою утробу» (с. 85). Зато у
него есть недотыкомка, «дымная», «пламенная», «волшебная, многовидная», – она для героя намного реальнее и вещественнее, чем все остальные предметы. Вещественна настолько, что когда он не видит ее рядом с
собой, то делает вывод: «нажралась да и завалилась спать» (с. 222).
Деформация личности, укоренившаяся в сознании и в привычках героев, идет от социальных преград, разделяющих их друг от друга. Даже любовь сама по себе не в силах пробить стену отчуждения героев от остального мира. Беликов не может преодолеть своего предубеждения против
«нарушителей общественного порядка» Коваленко и Вареньки, не может
простить смех своей невесты.
У Ивана Матвеевича любовь так и не состоялась: батюшка не дал разрешения на брак, «поплакала поповна, он с полгода сам не свой ходил, потом опять пошло все по-прежнему…» («На курорте», с. 54). Учитель Спичкин из рассказа К. Тренева «Самсон Глечик» признается в любви библиотекарше Марье Степановне, но увидев, что за ними наблюдает Глечик,
«вскочил на ноги, поднял фуражку, забормотал извинение» (с. 310). Боязнь, что Глечик донесет о «недостойном» поведении Спичкина, доходит
до того, что он просит Марью Степановну убедить Глечика, что «сами отказали». Даже язвительные слова библиотекарши – «я вам удостоверение
выдам» – на него не подействовали (с. 311).
Любовь Передонова – и не любовь вовсе. С Варварой он только из-за
потенциального повышения по службе.
Иное дело – любовь сазановского героя. Встреча с Таней меняет поведение Семью-Семь: он пытается защищаться от нападок Оськи, соседей,
задается тревожными вопросами: «Отчего же теперь так пусто и голо кругом? Отчего сердце сжимается в тоскливом предчувствии?» («На цыпочках», с. 43). Но найти ответ не может, ведь в своем терзании он одинок:
«в мире только он один, забытый, отверженный всею жизнью». Любовь,
которая пытается проникнуть в его маленький замкнутый мирок, сродни паутинке: «по всему телу пробегала какая-то знобкая паутина и хмелем дурманила голову» (Там же, с. 30), мелькает где-то рядом с ним, легко касаясь сердца. В то же время его страшат мысли о возможной люб-
депрессии и насмешек со сто-
100 101
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]