Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Актуальные проблемы социокультурных исследований. Выпуск 4. Межрегиональный сборник научных статей
.pdf
жет служить то, что в любой культуре считается плохим тоном нетерпеливо требовать действия. В детской среде подобная невыдержанность становится знаком того, что играющий еще не умеет вести себя
«по-взрослому».
Выбор голящего практически в каждой детской игре осуществляется
несколькими способами, например, с помощью словесной формулы (сопровождающейся или не сопровождающейся каким-либо условленным
действием) или же с помощью считалки. Достаточно редки случаи занятия данной позиции по собственному желанию ребенка, обычно это происходит в играх, где роль голящего является «престижной», например:
«Царь, царь, сколько время?» / «Заяц, заяц, сколько время?»
Выбор «голи» или голящего – событие исключительно важное
в игровой обрядности, оно восстанавливает иерархические отношения внутри детского коллектива, несет в себе элементы испытательнопосвятительных действий. Необходимо сразу оговорить, что слово «голя»
в детской игре неоднозначно: им обозначается как ребенок, избранный на
роль голящего, так и свойства «голящего», которые в момент передачи
будто бы начинают жить самостоятельной жизнью. Так, чтобы передать
эти свойства (то есть «голю»), необходимыми инструментами голящего становятся, как правило, касание ладонью (так называемая «чика»),
а также зрительный контакт и фиксирование им нарушений правил игры
кем-либо из игроков.
При выборе голящего с помощью словесной формулы действенными
считаются следующие комбинации слов: «Кто последний, тот и голит!»
(Овчинников Максим, 8 лет). Данная формула обычно сопровождается
каким-либо действием. Например, чиканием стены: «Ну мы вот тут…
возле как бы бордюрчика встаем, а потом надо бежать… И кто чикает
стену последний, тот вот и будет голить» (Овчинников Максим, 8 лет).
Существующие в дворовом мире игры, как правило, проверяют ловкость,
выносливость ребенка. Так, более слабый / неопытный ребенок в данном
случае оказывается голящим.
Дети «дворовой» группы обычно знают одну из формул-оберегов
от участи голящего, если им вместе со всеми не удалось вступить в игру:
– Жига, ты играть-то будешь?
– Буду! Начинайте без меня, если чё, я – за старенького!
(Сергей Лузгин и Иваненко Руслан, 11 и 12 лет).
Это означает, что ребенок может в любой момент игры войти в нее
на правах «старых» играющих, а не «новых», которых, как правило, заставляют голить.
221
Кроме обращения к словесным формулам при выборе голящего
также используется считалка, являющаяся своего рода «классическим»
способом: «Выбирается голящий. По считалке лучше» (Настя Зыбина,
9 лет).
Право считать дается обычно тому, кто зазывал на игру, но это почетное право также можно выпросить: «Курица болела, / Мне считать
велела!» (Овчинникова Тамара, 9 лет).
Считалка является для многих детей самым «честным», то есть объективным способом определения голящего. Впрочем, через некоторое
время их в этом могут разубедить ребята постарше. Один из примеров
прагматического отношения к считалке связан с «подтасовкой» жеребьевки, когда «просчитанный» текст используется в «корыстных» целях.
Примером тому может служить считалка по пальцам «Чики-брики / Пальчик выкинь», основанная на двоично-кратной системе расчета. Обычно
подобному обману подвергаются маленькие дети или новички, желающие вступить в игру. Не видя подвоха, они соглашаются голить.
На этом этапе возможны случаи отказа голить, тогда в адрес ребенка
используются следующие формулы: «Неотвожа, красна рожа, / На татарина похожа. / Семьсот поросят / Все на (имя) висят!» (Васильев Саша,
10 лет).
Данная формула, кидаемая в адрес избегающего участи голящего
ребенка, напоминает дразнилку, от которой в данном случае никакие отговорки не спасут. Адресат подобного слова как бы попадает в «магическое поле» [7], из которого ни физический, ни даже словесный ответ,
защищающий в случае обычной дразнилки, не способны вывести, так как
нарушается правило игры, по которым ребенок должен занять место голящего, если на него указали.
Непосредственно начало игры может в некоторых случаях фиксироваться словесной формулой: «Бомбочка взрывается, / Игра начинается!»
(Лузгин Сережа, 8 лет). В этой словесной формуле начало игры сравнивается со взрывом бомбочки, неожиданным и громким. Возможен вариант, когда в ход игры встраивается «рыбная» тематика: «Рыба-карась, /
Игра началась!» (Овчинников Максим, 8 лет).
Сам ход игры также регулируется словесными формулами. Так, например, включение нового игрока сопровождается словами: «Новенькийголенький!» (Овчинников Максим, 10 лет). Эта короткая словесная формула достаточно емко концентрирует в себе отношение к новичку, вступающему в игру: «Мы новеньких всегда обижаем!» (Овчинников Максим,
8 лет). В этой фразе воплощается и некая непосвященность новичка в
таинство игры, в ней же – его некоторая открытость и беззащитность
222
перед остальными игроками, уже прошедшими игровые испытания.
Эта игровая иерархия детского общества: оппозиция участника «нового» и «старого» синонимична оппозиции «своего» и «чужого» человека.
Так, «старые» игроки становится теми, кто посвящает в игру «новеньких». Не случайно детские игры называют иногда «школой жизни».
Некоторые игры допускают возможность передышки / отдыха, в
этом случае ребенок как бы временно находится вне игрового действа:
«Шишки, шишки, я на передышке!» (Лузгин Сережа, 8 лет); «Я в доми-
ке!» (Овчинникова Тамара, 9 лет).
Для фиксации самого напряженного момента игры может, как и на
начальном этапе, ввестись «рыбная» тематика: «Рыба-кит, игра горит!»
(Иваненко Руслан, 12 лет). Образ рыбки в игровых словесных формулах связан с попыткой определить этапы действа: от «Рыба-карась – игра
началась!» к «Рыба-кит – игра горит!» и, наконец, к «Рыба-акула – игра
утонула!».
Завершение игры связано, как правило, со снижением к ней интереса
у играющих, либо же воздействием извне: «Ну… там домой загоняют же,
тогда и перестаем играть» (Лузгин Сережа, 8 лет).
Среди дворовых детей необычайно ценностным оказывается умение
играть, которое предполагает соблюдение определенного этикета. Он запрещает нарушать правила игры, предполагает наличие гуманного отношения к тем, кто младше тебя по возрасту. В лучшем случае нарушитель
займет позицию голящего, в худшем – будет исключен из «дворовой»
группы, поскольку игровая стратификация этого общества часто переходит во внеигровую [7]. Подобное наказание считается самым страшным,
ребенку потребуется огромный запас терпения, силы воли, чтобы вновь
вернуть себе статус и дворовое имя.
В игровом хронотопе, как в маленьком созданном мире, ребенок
постигает принятые нормы поведения, учится сам разрешать сложные,
порой противоречивые ситуации, ему помогает в этом набор готовых словесных формул, существующих в детской среде, передающихся от одного
поколения детей к другому. Словесная формула организует ход игры на
различных ее этапах, призвана поддерживать внутренний игровой этикет.
Силу убеждения придает словесной формуле ее поэтическая структура,
а значит, некая сакрализованность и нерушимость. Взрослый мир уже
предлагает готовые стереотипы поведения, мир детский – мир изменчивый, «формирующийся», в нем любое действие или мнение обязательно
должно быть подкреплено доказательством. Это как бы испытание ребенком границ его сил, умений. Создаваемое словесной формулой защитное
магическое поле помогает ребенку преодолеть многие сложные ситуации
223
на начальном этапе развития, когда эмоциональный план порой перекрывает рассудочные действия. Структурная и внутренняя организация игрового действа приучает ребенка к соблюдению игрового этикета, оказывает огромное влияние на процесс его интеграции в дворовом социуме.
Литература
1. Кудрявцев, В. Культурно-исторический статус детства: эскиз нового понимания [Электронный ресурс]. – Электрон. текстовые данные (9 000 bytes). –
M., 2003. – Режим доступа: http://www.tovievich. ru/book/1/14/1.htm
2. Мид, М. Культура и мир детства [Текст]: избранные произведения / М. Мид. –
М.: Наука, 1988. – 429 с.
3. Хейзинга, Й. Homo Ludens; В тени завтрашнего дня [Текст] / Й. Хейзинга. –
М.: АСТ, 2004. – 539 с.
4. Рыбалко, Е. Ф. Возрастная и дифференциальная психология [Текст]: учеб.
пособие / Е. Ф. Рыбалко. – СПб.: Питер, 2001. – 224 с.
5. Лазарева, Л. Н. Этнография детства: традиции и современность [Текст] /
Л. Н. Лазарева // Дети и народные традиции. Материалы Пятых Виноградовских чтений. – Челябинск, 1991. – Ч. 2. – С. 189–193.
6. Эльконин, Д. Б. Психология игры [Текст] / Д. Б. Эльконин. – М.: Туманит,
изд. центр ВЛАДОС, 1999. – 360 с.
7. Головин, В. В. Детское обычное право в контексте игры [Текст] / В. В. Головин // Теория и история игры. – М., 2002. – Вып. 2. – С. 27–43.
О. И. Мигунова
ПАРЕМИОЛОГИЧЕСКИЕ ЖАНРЫ СОВРЕМЕННОГО
ДЕТСКОГО ФОЛЬКЛОРА
Паремиология – филологическая дисциплина, раздел фольклористики, изучающий «малые речевые жанры»: пословицы, поговорки, загадки,
скороговорки, дразнилки, считалки и прочее. В качестве родового термина для этих жанров используются термины «изречение» и «паремия».
«Паремии… представляют собой тексты, то есть словесные образования,
имеющие самодовлеющее значение и могущие употребляться самостоятельно» [8, c. 251].
Паремиологические жанры выделяются по разным критериям. Уже
по причине чрезвычайной разнородности этих критериев исчерпывающий список паремиологических жанров вряд ли может быть составлен.
Традиционно выделяемые малые фольклорные жанры (пословица, поговорка, загадка, дразнилка, считалка) сохраняются в речи современных горожан, которые оценивают свой паремиологический репертуар более чем
скромно [см.: 10, c. 645].
224
Устная культура детства в основном смеховая: «…каждое серьезное
явление непременно сопровождается пародией, снижающей, травестирующей его суть. Дети смеются над собой, над своими промахами, увлечениями и заблуждениями, они весело смеются над взрослыми людьми,
родителями и учителями, героями кинофильмов и эстрады, политическими деятелями, над всем, что для взрослых – истина в последней инстанции» [12, c. 45].
Паремеологические жанры разнообразны по форме, традиционно к ним относят прозвища, дразнилки, поддёвки (заманки), остроты.
Г. С. Виноградов называл все подобные произведения детской сатирической лирикой [см.: 3, с. 12].
Наименование «дразнилки» является наиболее общим и часто употребляются как обозначение всей совокупности детских сатирических
жанров. Оно отражает общее для его отдельных форм функциональное
предназначение – высмеять явление или подшутить над собеседником.
Активное бытование сатирических жанров в детской среде также позволяет говорить о продуктивности форм.
Дразнилки интересно изменяются в зависимости от конкретной исторической ситуации. Смысл некоторых дразнилок может быть понят
только тогда, когда известен повод, по которому они сочинены.
Часто прозвища даются по фамилии, по внешности, по моральным
качествам. Смысл многих прозвищ и дразнилок проясняется только при
знакомстве с обстоятельствами, вызвавшими их появление.
Прозвища даются как ученикам, так и преподавателям. В них также
выявляются отношения учеников. Иногда повод для прозвищ дают бросающиеся в глаза привычки или внешний вид, основанием для прозвищ
могут стать пройденный материал, сравнение с известными деятелями
культуры.
Часто основой для прозвищ становилось сокращение, образованное
от фамилии или должности. Для насмешки над преподавателями использовались частушки и стихи:
Катится, катится
Надежда-каракатица.
Дразнилки – это один из жанров паремеологии, уже почти всецело развитый детьми, но нельзя сказать, чтобы и у него не было своего
«предка» в творчестве взрослых. Взрослые давали друг другу прозвища,
клички, отмечавшие мнимые и действительные недостатки. Клички-прозвища связывали с профессиями и ремеслами, преобладающими в той
или иной местности или краю.
225
Дети принимали участие в стычках и спорах взрослых, усваивали
от них самую манеру давать прозвища и дразнить. Клички и обидные
прозвища в детской среде в известной мере смягчались. В большинстве
случаев они возникали как рифмованные прибавления к имени, без всякой связи с предметом спора или поводом, вызвавшим столкновения.
Присоединение к этому прозвищу какого-либо нового стиха превращало прозвище в дразнилку [см.: 2, с. 118]:
Алеха-Алексей,
Полна пазуха мышей.
«Прозвища являются наиболее ранним по времени видом детского
сатирического фольклора. В Древней Руси они заменяли фамилии, которые часто и восходят к прозвищам. Важнейшей особенностью прозвищ
является ярко выраженная экспрессивность. Она представляет собой сохранившийся до наших дней пережиток охранительной магии» [1, с. 17].
От взрослых к детям переходило обыкновение давать друг другу прозвища, дразнить. Однако дразнилки создавались и безотносительно к реальным особенностям высмеиваемого – в коротком стишке
обыгрывалось имя прибавлением к нему смешного: «Вася-Гарася, нога
порвалася».
Дразнилки как поэтические произведения детей уже давно привлекали внимание ученых. П. В. Шейн опубликовал около шестидесяти
текстов. Он называл их передразниваниями и прибаутками.
«Представляя известный этнографический интерес и давая материалы для суждения о детской психологии и детском словотворчестве,
дразнилки не обладают крупными художественными достоинствами.
В них масса бранных выражений. В самой детской среде обычай дразнить вызывал протест: о любителях подразнить говорили: “Дразнило –
собачье рыло”» [2, с. 118].
При всей негативности обычай дразнить развивал чувство юмора и,
что еще ценнее, открытость при выяснении отношений, прямоту в осуждении недостойного поведения, неблаговидных дел. У вошедшего в возраст человека эти черты могли стать и доброй частью общего душевного
и психологического склада [см.: 1, с. 17].
По-видимому, именно экспрессивно-оценочные прозвища стали основой дразнилок. На них впервые обратил внимание Г. С. Виноградов
в статье «Детская сатирическая лирика» (1925). Он показал, что дети
используют в основном эпитеты, которые выполняют функцию приложе-
226
ний. Ни по содержанию, ни по форме дразнилки и прозвища существенно не отличаются. Различие между ними в том, что прозвище прикрепляется к имени как устойчивый эпитет, а дразнилка не закрепляется
за отдельным лицом и применяется в подходящем случае [см.: 3, с. 59].
«Им присущи преувеличение, насыщенность забавными, неожиданными сравнениями. Характерной их чертой является запрет на осмеяние
действительных физических недостатков человека. Традиция детских
дразнилок вытекает из распространенного с глубокой древности в народном быту обыкновения посрамлять противника острым словом, а также
из языческого обычая давать людям прозвища» [8, с. 123].
Существуют различные взгляды на происхождение дразнилок.
Г. С. Виноградов показал, что многие дразнилки произошли из песен
юмористического характера, встречавшихся в обрядах и исполнявшихся
во время различных ритуалов [см.: 3, с. 12].
«Именные дразнилки» часто использовались, чтобы поддразнить,
поиздеваться над их носителями.
Иногда высмеивается вся семья, высмеиваются недостатки, вызывающие осуждение в детской среде, также свойства характера.
Дети не любят, когда их дразнят женихом и невестой. Такое поддразнивание производится хором и часто доводит до слез тех, на кого оно
направлено.
Настоящие детские дразнилки лишены «национальной или религиозной окраски, что говорит о возможной древности их мотивов»
[см.: 6, с. 107].
Новые дразнилки появляются по определенным поводам, обычно они свидетельствуют о творческом потенциале его сочинителя
[см.: 6, с. 107].
Меньше стало дразнилок о внешности, вдвое больше стало «ничейных» текстов, которые можно приложить к любому человеку, которого
нужно обидеть, оскорбить. Это подтверждает тезис, что дети, хотя и идут
иногда по пути случайных ассоциаций при создании дразнилок, но материал все равно черпают из окружающей их действительности.
Дразнилки испытывают влияние профессиональной поэзии, частушек, некоторые усвоили считалочную поэтику [см.: 7, с. 68]:
Витя-титя-карапуз
Съел у бабушки арбуз.
Бабушка ругается,
Витя отпирается.
227
Если импровизация «хороша, складна, подходяща, то есть отвечает общей потребности заинтересованной группы», то она сохраняется,
переходя от одних к другим, замечает О. И. Капица [5, с. 71].
Детские дразнилки бывают направлены на решение ряда конфликтных ситуаций, возникающих во время игры.
Поддёвки – короткие прибаутки, ставящие своей целью повеселиться, поставить в смешное положение простодушного собеседника
[см.: 8, с. 126].
Поддёвки введены в научный оборот Г. С. Виноградовым, он же
предложил их первую классификацию. Поддёвки, по его терминологии,
представляют одну из разновидностей произведений детского смехового
творчества. Один из детей, шутки ради, чтобы посмеяться, «поддевает»
своего собеседника и ставит его в смешное положение, «поддетый» может оказаться неопытным новичком, не знающим шутки [см.: 3, с. 14].
«Поддёвка представляет собою диалог, где следует ожидать возможности быть пойманным (поддеться на слова) совершенно неожиданно для
себя» [4, с. 175]. Исследователи также употребляют такие определения,
как «уловки» или «обманки».
Игровой характер создается диалогической формой, носящей обязательный характер [см.: 11, с. 40]:
- Скажи «клей».
- Клей.
- Выпей баночку соплей!
В создаваемой игровой ситуации собеседник заманивается в словесную «ловушку» и своеобразным образом высмеивается. Отсюда и происходит другое название рассматриваемой формы, которую Г. С. Виноградов называет «заманками».
Одно лицо направляет разговор, другому остается пассивная роль
повторяющего условленную фразу или слово.
Современные дети называют подобное явление «заманкой», полагают, что завлекают собеседника в словесную игру и насмехаются над
ним.
Традиционные подшучивания и розыгрыши в виде словесной игры
достаточно распространены. Они играют важную роль в развитии ребенка. Прежде всего, через них происходит обучение речи, повторяются определенные слова и вносятся коррективы, направленные на устранение
ошибок произношения или неправильного использования словоформ.
Словесная ситуация демонстрируется с разных сторон, как в статике, так
228
и в динамике. «Заманка» – это игра особого рода. Время и место для нее
не важны, а необходимо лишь наличие двух участников спонтанно возникающего диалога.
Роли двух участников игры не равнозначны. Инициатор диалога
оказывается в ней ведущим, «знатоком». Тот, кого приглашают к игровому разговору, напротив, поначалу воспринимает игру как акт бытовой
коммуникации, и только последняя реплика «ведущего» придает диалогу
комический характер, вызывая всеобщий смех. Смеется и сам незадачливый «собеседник», испытывая двойственное чувство досады и удивления. Здесь обижаются редко, так как обидна не вдруг ударившая фраза,
а сам факт оказаться поддетым.
Заманки использовались и для привития определенных навыков.
Они являлись элементом общения детей с взрослыми, входили как в повседневный быт, так и в праздничные игры. Взрослый стремился побудить ребенка к активному действию, заставить критически относиться
к любому высказыванию или событию.
В свою очередь парадоксальные диалоги детского фольклора сами
по себе не проходят бесследно. Они становятся основанием внутреннего
диалога, спора с самим собой как необходимого условия мыслительного
процесса. Таким образом, «заманки» (как и другие паремиологические
жанры детского фольклора) можно рассматривать как культурные орудия, способствующие овладению своим поведением [см.: 13, с. 8].
Стойкость стилистических конструкций позволяет, по мнению
Г. А. Барташевич, создавать новые произведения или варьировать уже известные. Как бы развивая ее наблюдения, О. Ю. Трыкова замечает, что в
дразнилки активно проникают новые образы, понятия, иногда даже весьма необычные [см.: 11, с. 53]:
- Скажи «Какое небо голубое»!
- Какое небо голубое.
- У голубых всегда такое!
Взаимовлияние дразнилок и считалок часто происходит под воздействием средств массовой информации. Дети старше 12 лет пользуются
дразнилками редко. Произведения эти бытуют в среде дошкольников и
младших школьников. Эстетическая и нравоучительная ценность дразнилок весьма сомнительна.
Несомненно, что коммуникация детей не ограничивается перечисленными формами. Она более вариативна, многогранна и динамична,
а ее изучение требует отдельных исследований.
229
Таким образом, современные паремиологические жанры детского
фольклора испытывают сильнейшее воздействие взрослой устной традиции, народной несказочной прозы, средств массовой информации и
литературы, это позволило некоторым исследователям говорить о компилятивном характере детского творчества. Тем не менее, оно представляет
особую область народной культуры, тесно связанную с возрастной и социальной психологией.
Литература
1. Аникин, В. П. Мудрость народная [Текст] / В. П. Аникин. – М., 1994. –
Вып. 2: Детство и отрочество. – 328 с.
2. Аникин, В. П. Русские народные пословицы, поговорки, загадки и детский
фольклор [Текст] / В. П. Аникин. – М., 1957. – 326 с.
3. Виноградов, Г. С. Детская сатирическая лирика [Текст] / Г. С. Виноградов. –
Иркутск, 1925. – 244 с.
4. Виноградов, Г. С. Детский фольклор [Текст] / Г. С. Виноградов // Из истории
детской фольклористики. – Л., 1987. – С. 158–188.
5. Капица, О. И. Детский фольклор. История собирания и изучения [Текст] /
О. И. Капица. – Л., 1928. – 327 с.
6. Капица, Ф. С. Русский детский фольклор [Текст]: учеб. пособие / Ф. С. Ка-
пица, Т. М. Колядич. – М.: Наука, 2002. – 320 с.
7. Мельников, М. Н. Русский детский фольклор Сибири [Текст] / М. Н. Мель-
ников. – Новосибирск, 1970. – 178 с.
8. Пермяков, Г. Л. К вопросу о структуре паремиологического фонда [Текст] /
Г. Л. Пермяков // Типологические исследования по фольклору: сб. ст. памяти
В. Я. Проппа. – М., 1975. – С. 251.
9. Русский фольклор [Текст] / сост. В. П. Аникин. – М., 1985. – 218 с.
10. Современный городской фольклор [Текст]. – М.: Рос. гуманит. ун-т, 2003. –
645 с.
11. Трыкова, О. Ю. Современный детский фольклор и его взаимодействие
с художественной литературой [Текст] / О. Ю. Трыкова. – Ярославль, 1997. –
296 с.
12. Чередникова, М. П. Кто остался в лодке [Текст] / М. П. Чередникова // Живая
старина. – 1995. – № 2. – С. 45.
13. Чередникова, М. П. О парадоксальной логике детского фольклора [Текст] /
М. П. Чередникова // Живая старина. – 1999. – № 1. – С. 8–9.
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]