Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории синергетика, психология и футурология
.pdf
очень разными мыслителями — ироничным П.А. Сорокиным
и темпераментным Н.А. Бердяевым. Первый доказывал, что это
сугубо вкусовое понятие исключает вразумительные научные
критерии [Сорокин П.А., 1913]*. Второй — что прогрессистс
кая идеология насквозь безнравственна, ибо усматривает в пре
дыдущих поколениях только средства и ступени к вершине, ли
шенные самостоятельной ценности, а неведомое поколение
счастливцев представляет «вампирами… пирующими на моги
лах предков» [Бердяев Н.А., 1990].
Но именно России довелось стать плацдармом для испыта
ния прогрессистской идеологии в ее кристаллизованной фор
ме — когда ради достижения обществом искомого состояния
всеобщей гармонии и счастья безжалостно уничтожались ус
тоявшиеся социальные и социоприродные структуры.
С победой большевиков концепция исторического восхож
дения, выпрямленная до сталинской «пятичленки», преврати
лась в официальную идеологию, которая была подкреплена
всей мощью тоталитарной власти. Отдельные критические по
ползновения против линейного прогрессизма (начиная с 60х
годов) имели место лишь в форме частичных «уточнений» и
«усовершенствований». Правда, и в обстановке официоза по
являлись содержательные гипотезы и открытия историков, ан
тропологов, психологов [Проблемы..., 1968], [Конрад Н.И.,
1974], [Поршнев Б.Ф., 1979], [Лурия А.Р., 1974], [Гуревич А.Я.,
1984], касающиеся поступательного развития общества…
Развенчание коммунистической идеологии вызвало насто
ящий бум антиэволюционизма. В начале 90х годов из зарубеж
ной и дореволюционной литературы тщательно отбирали все,
что выдержано в духе активного неприятия прогрессистской
идеи. Зарубежными кумирами отечественных ученых сделались
Мальтус, Шпенглер, ранний А. Тойнби**, а в некоторых курсах
*
Вероятно, это была интеллектуальная игра. Полвека спустя автор оценил свое
предреволюционное мировоззрение как «прогрессивное оптимистическое» и
утверждал, что придерживался тогда «концепции исторического процесса как
прогрессивных изменений» [Сорокин П.А., 1991, с.с. 60, 167]. Отсюда и после
довавшее разочарование (см. выше).
**
Тойнби того периода, когда писалось «Постижение истории» — книга, вдруг
ставшая в начале 90х своего рода Библией многих российских обществоведов, —
достаточно близок к парадигме Шпенглера. Дальнейшие исследования, как он
сообщает в письме советскому историку Н.И. Конраду, «заставили меня по
чувствовать, что структура даже прошлой человеческой истории менее “монад
на”, чем я предполагал, когда думал, что открыл действительные “монады” ис
тории в форме цивилизаций» [Письмо…, 1974, с.272].
71
русской философии остались исключительно фамилии право
славных мыслителей и славянофилов.
Я не проводил специальных опросов, но из литературы и
частных бесед складывалось впечатление, что у тех из россий
ских ученых, которые не следовали ортодоксальному марксиз
му, упоминание о поступательном развитии вызывало аллер
гию. При этом «прогресс» понимался самым банальным и, так
сказать, докритическим образом — как движение от зла к доб
ру, от несчастья к счастью, от несовершенства к совершенству.
Характерна в данном отношении небольшая, но информа
ционно насыщенная книга историка А.В. Коротаева [1997].
Автор попытался систематизировать все мыслимые факторы
социальных изменений, которые он называл эволюцией, хотя
не только не ставил вопрос о причинах их векторности, преем
ственности или направленности, но и отверг возможность та
кой постановки вопроса, поскольку она предполагала бы апел
ляцию к «прогрессу». А коль скоро однозначных критериев
добра и зла, тем более доказательств безусловного превосход
ства последующих форм социального бытия над предыдущи
ми не обнаружено, значит, рассуждение о поступательном раз
витии некорректно.
Действительно, серьезного ученого не втянуть в спор о том,
счастливее ли парижанин бушмена, лучше ли быть обезьяной,
чем инфузорией, и т.д. В истории живого вещества сравнива
ются уровни сложности биоценозов или клеточной структуры
организмов. В социальной истории можно сравнивать множе
ство объективных показателей — например, среднюю продол
жительность жизни, количество населения и проч. Можно даже
доказать, что эмоциональная жизнь более сложного общества
богаче и разнообразнее.
Но психологами накоплены данные, демонстрирующие по
разительное обстоятельство: долгосрочный баланс положитель
ных и отрицательных эмоций очень слабо зависит от внешних
условий. Поэтому надежда на то, что социальные изменения
способны сами по себе сделать людей более (или менее) счаст
ливыми, заведомо иллюзорна. Обратившись же, как предлагал
Коротаев, к субъективным оценкам, полученным через опро
сы, мы и вовсе запутаем дело: у нас уже были поводы убедиться
(см. раздел 1.1) в том, что актуальная удовлетворенность реша
ющим образом зависит от динамики потребностей и ожиданий,
а обыденные представления о прошлом подвержены разруши
тельной аберрации.
72
Из вопросов, возникающих по прочтении этой увлекатель
ной книги, выделю один, причем самый формальный: почему,
развенчивая понятие прогресса и вообще отвергая векторность
истории, автор не ограничивается понятием изменений, а по
стоянно использует обязывающее понятие «эволюция»? Выде
ляю этот вопрос потому, что он может быть адресован многим
социологам и антропологам, размышляющим об исторических
тенденциях.
Чтобы показать, что это не более чем словесная игра, и что
бы свести ее в дальнейшем к минимуму, приведу краткую эти
мологическую справку о трех близких по значению терминах —
эволюция, развитие и прогресс.
Согласно энциклопедическим источникам, термины «эво
люция» и «инволюция» первоначально сформировались в во
енном лексиконе Франции XIV века и означали, соответствен
но, развертывание войск в боевой порядок и свертывание
боевого порядка для движения на марше. В XVIII веке Ш. Бон
не ввел термин «эволюция» в эмбриологию — биологическую
дисциплину, изучающую последовательные превращения за
родыша во взрослый организм, — и сам же распространил его
на область филогенеза (историю видов) [Kellog V., 1944]. В кон
це ХIХ века это утвердившееся понятие стало применяться так
же в сочетании с новым понятием биосферы.
Слово «развитие» в современных европейских языках —
калька с латинского evolutio, сохраняющая (ср. англ. development,
исп. desarrollo) прозрачную коннотацию с образом разверты
вающегося свертка или клубка («сколько веревочке ни виться,
конец ее виден»).
«Прогресс» — слово более древнее. Оно происходит от ла
тинского pro"gredo, progressus — продвижение, движение впе
ред — и использовалось позднеримскими авторами также в зна
чении «успех».
Заметим, последний из трех синонимичных терминов из
начально менее других телеологически окрашен. Он возник
тогда, когда идея направленности мировых событий к конеч
ной цели, по крайней мере, в мышлении средиземноморских
народов, была слабо представлена. «Движение вперед» может
ассоциироваться просто с ориентацией в пространстве (Дар
вин утверждал, что направление биологической эволюции
предполагает наличие цели не больше, чем направление вет
ра), а «успех» — с разрешением конкретной проблемы, что не
73
столь явно предполагает наличие конечного результата, как
развертывание свернутого клубка. Но, по иронии судьбы, в
Новое время именно термин «прогресс» приобрел наиболее
выраженную сотериологическую подоплеку, став наименее
нейтральным и как следствие — труднее формализуемым.
Избегая спора о словах, я в последующем буду минимально
и лишь по мере стилистической необходимости использовать
три обозначенных понятия. Собственно вопрос состоит в том,
возможно ли в калейдоскопе исторических событий, уникаль
ных цивилизационных «монад», круговоротов, прозрений и
катастроф на достаточно больших временных интервалах про
следить какиелибо сквозные векторы изменений. Если нет, то
следует признать, что общечеловеческая история — миф и все
события прошлого и настоящего трактовать в парадигмах
Шпенглера или Боаса. Если да, то необходимо, вопервых,
выделить эти векторы, а вовторых, исследовать причины и
механизмы долгосрочной последовательности (векторности)
исторических изменений.
В последующих главах этого раздела приведены детальные
аргументы в пользу положительного ответа на этот вопрос: ис
тория векторна. Завершая же краткий обзор, отмечу, что на
стыке ХХ и XXI веков картина прошлого выглядит гораздо
более многомерной и вместе с тем запутанной, чем столетием
ранее. Одни в этой связи печалятся о кризисе исторической
науки, другие с восторгом говорят о раскрывающемся много
цветье истории. В 2000 году на представительной научной кон
ференции утверждалось: историческая наука переживает бла
гоприятнейший период, творческая фантазия историков
раскрепощена и их главный девиз в III тысячелетии — «чтобы
не было скучно!». По отчету участника конференции [Сапро
нов М.В., 2001], данный тезис, развернуто изложенный на
пленарном заседании, не вызвал возражений ни на секциях,
ни в кулуарах.
Автору этих строк уже доводилось писать о том, что в пост
неклассической парадигме истинностная гносеология уступа
ет место модельной: установка на субъектность и взаимодопол
нительность знания сопряжена с творческой атмосферой и
более терпимыми отношениями в науке, в политике и в обы
денной жизни [Назаретян А.П., 1995]. Но за пределами неко
торой меры «постмодернистский» подход, как и всякий иной,
становится саморазрушительным.
74
Сосредоточившись исключительно на игровой стороне ра
боты («чтобы не было скучно») и превратив историю в бел
летристику, ученые утеряют инструментарий для построения
реалистических сценариев и эффективных стратегий. Опус
тевшую нишу быстро займут теологи, астрологи и прочие
люди, свято верящие в истинность своих суждений. И про
изойдет это в эпоху глобальной неустойчивости, когда ценой
за дисфункциональные модели и решения может стать… сама
история: не научная дисциплина, а четырехмиллиардолетняя
эволюция жизни на Земле.
Я думаю, что постмодернизм, оставаясь ориентиром в гно
сеологии, в онтологическом плане безнадежно устарел. Во вся
ком случае, если векторность мировой истории будет доказа
на, то, как бы мы ни относились к данному обстоятельству,
станет бессмысленным отрицать возможность иерархизации
культурных, равно как биологических или физических струк
тур. И мы увидим далее, почему отказ от культурного и проче
го релятивизма не упраздняет творческую многомерность на
учных подходов и идей, но обеспечивает организационные
рамки как для роста их разнообразия, так и для исторического
самоопределения эпохи.
75
2.3. Три вектора эволюции: эмпирические обобщения
История всегда была всемирной.
За последние 13000 лет преобладающей тен"
денцией в обществе оставалось вытеснение
меньших и менее сложных единиц бóльшими и
более сложными. Разумеется, это всего лишь
усредненная долгосрочная тенденция с бесчис"
ленными отступлениями: 1000 соединений на
999 распадов.
Организованность убивает органичность.
А.Б. Алаев
Дж. Даймонд
Н.А. Бердяев
Книга Дж. Даймонда [Diamond J., 1999], посвященная сравни
тельной истории обществ от палеолита до наших дней, стала
научным бестселлером 1999 года и, думаю, надолго завладела
вниманием обществоведов. Автор, историк и этнограф с боль
шим опытом полевых и теоретических исследований, поста
вил во главу угла вопрос о том, почему общества на разных кон
тинентах развивались неравномерно и пребывают в настоящее
время на различных исторических стадиях. При этом он уди
вительным образом игнорировал вопросы, которые, по логике
вещей, должны бы этому предшествовать: почему общества
развивались различными темпами в одном и том же направле"
нии и действительно ли дело обстоит именно так? Судя по все
му, наличие единого вектора изменений для Даймонда настоль
ко самоочевидно, что причины данного обстоятельства
обсуждаются лишь спорадически и вскользь.
Между тем, как мы видели, далеко не все коллеги Даймонда
разделяют его уверенность в наличии единых исторических
тенденций. Особенно изобилуют противники эволюционного
взгляда именно среди этнографов, которые, увлеченно рабо
тая внутри самобытных культурных миров, более других склон
ны к релятивизму и «постмодернизму» и негативно относятся
к любым попыткам эволюционной иерархизации.
Затянувшийся спор о реальности или иллюзорности обще
человеческой истории может быть переведен в новое содержа
тельное русло за счет выделения и систематизации конкретных
векторов. Если наличие хотя бы одного «сквозного» вектора
будет доказано, то придется признать единство и преемствен
76
ность истории, а чтобы дискредитировать эволюционноисто
рический подход, необходимо доказать, что таких единых век
торов не существует.
Я ни в коей мере не настаиваю на том, что выделенные ниже
параметры последовательных изменений исчерпывают их ре
альный спектр. Не исключаю и возможность дальнейшей де
тализации, как предлагает, например, А.В. Коротаев [1999]. Но
начну обсуждение конкретных векторов с принципиального
замечания.
На крупномасштабной карте малого участка поверхность
Земли не обнаруживает свойства кривизны. Чтобы их зафикси
ровать, необходимо существенно уменьшить масштаб и расши
рить обозреваемую площадь. Об этом приходится напоминать в
спорах с историками, указывающими на факты попятного дви
жения по любому из выделенных параметров. Векторность, о
которой далее пойдет речь, заметна только при очень мелком
масштабе и предельном по охвату обзоре исторических процес
сов. С укрупнением масштаба все линии неизбежно изламыва
ются, общая картина размывается и остаются лишь частные вре
менные тенденции, экстраполяция которых в прошлое или в
будущее чревата недоразумениями.
Более того, чередуя широкоугольный и телескопический
объективы, мы в каждом случае убеждаемся, что имеем дело
вообще не с линией (хотя бы и ломаной), а с ветвистым дере
вом и даже с кустом. Полвека назад каждый археолог, нашед
ший останки человекоподобного существа, претендовал на от
крытие искомой «переходной ступени» к современному
человеку. Сегодня исследователи антропогенеза уже вынужде
ны отказаться от красивого образа мраморной лестницы. Под
давлением многочисленных фактов признано, что одновремен
но существовали очень близкие виды, которые постепенно уда
лялись друг от друга, и большая часть из них, попадая в «эво
люционные тупики», не выдерживала конкуренции с более
удачливыми соперниками [Максимов Н., 1996].
С социальными организмами в истории происходило нечто
похожее [Коротаев А.В., Бондаренко Д.М., 1999], хотя судьба
составляющих их родов и индивидов не всегда была столь же
фатальна, как судьба отстававших в развитии гоминид. В совре
менном мире можно наблюдать все многообразие социальных,
хозяйственных укладов и соответствующих им культурнопси
хологических типов, от палеолита до постиндустриализма. А так
же — все формы эксплуатации исторически отставших регио
77
нов, и искренние попытки уберечь первобытные племена с их
образом жизни, и стремление фундаменталистов отторгнуть
чуждое влияние, и усилия целых стран, отдельных семей и лич
ностей прорваться в новую эпоху путем миграции, образования
и проч.
Имея в виду указанные обстоятельства, прежде всего выде
лю те векторы последовательных изменений, которые эмпи
рически прослеживаются на протяжении социальной истории
и предыстории и без особого труда могут быть выражены ко
личественно.
Рост технологической мощи. Если мускульная сила человека
оставалась в пределах одного порядка, то способность концен
трировать и целенаправленно использовать энергию увеличи
лась (от каменного топора до ядерной боеголовки) на 1213
порядков [Дружинин В.В., Конторов Д.С., 1983].
Демографический рост. Несмотря на усиливавшуюся мощь
орудий, в том числе (и даже прежде всего) боевых, и периоди
чески обострявшиеся антропогенные кризисы (см. далее), в дол
госрочном плане население Земли умножалось. Это происходи
ло настолько последовательно (хотя также с временными
отступлениями), что группой математиков разработана модель,
отражающая рост населения на протяжении миллионов лет [Ка
пица С.П. и др., 1997]. Как отмечено в разделе 1.2 со ссылкой на
расчеты тех же авторов, сегодня численность людей превышает
численность диких животных, сравнимых с человеком по раз
мерам тела и по типу питания, на 5 порядков (в 100 тыс. раз!).
Что соответственно увеличивалась плотность населения,
можно было бы и не добавлять. Но, поскольку для нас это будет
в дальнейшем особенно важно, приведу наглядный расчет. В
местах расселения охотниковсобирателейрыболовов их сред
няя численность составляла 0,5 человек на квадратную милю (1
миля — 1609 м), у ранних земледельцев — 30 человек, у более
развитых земледельцев — 117 человек, а в зонах ирригационно
го земледелия — 522 человека [Коротаев А.В., 1991].
Рост организационной сложности. Стадо ранних гоминид,
племя верхнего палеолита, племенной союз («вождество»)
неолита, городгосударство древности, империя колониаль
ной эпохи, континентальные политикоэкономические струк
туры и зачатки мирового сообщества — вехи на том пути, ко
торый Ф. Хайек [1992] обозначил как расширяющийся
порядок человеческого сотрудничества. Из социологии изве
стно, что численность группы сильно коррелирует со слож
78
ностью: крупные образования, не обеспеченные достаточно
сложной структурой, становятся неустойчивыми. Поэтому,
если в палеолите существовали только группы числом от 5 до
80 человек, то в 1500 году уже 20% людей жили в государствах,
а сегодня вне государственных систем остается мизерный про
цент людей [Diamond J., 1999]. С усложнением социальных
структур (которое, как всякое эффективное усложнение, со
пряжено с фазами «вторичного упрощения» [Сухотин А.К.,
1971] — унификацией несущих подструктур) увеличивались
масштаб группового самоопределения, количество формаль
ных и неформальных связей, богатство ролевого репертуара,
разнообразие деятельностей, образов мира и прочих индиви
дуальных особенностей.
Рост внутреннего разнообразия дополнялся ростом внешне
го, межкультурного разнообразия. Археологи и антропологи об
ращают внимание на то, что, например, культуры шелльской
эпохи в Европе, Южной Африке и Индостане технологичес
ки идентичны, тогда как культура Мустье представлена мно
жеством локальных вариаций, а культуры верхнего палеолита
в еще большей степени отличны друг от друга, чем культуры
среднего палеолита. В неолите и далее разделение труда и на
растающее внутреннее разнообразие социумов последова
тельно сокращали вероятность сходства между культурами
[Кларк Дж., 1977], [Клягин Н.В., 1987] [Лобок А.М., 1997],
[Дерягина М.А., 1999]. Иначе говоря, по мере удаления в про
шлое мы обнаруживаем все большее тождество региональных
культур1, хотя анатомически их носители могли различаться
между собой (особенно в среднем и нижнем палеолите) силь
нее, чем современные человеческие расы.
В Новое время люди, прежде всего европейцы, стали заме
чать и осознавать наличие глобальных взаимосвязей, сами связи
углубились и расширились, и возобладала иллюзия, будто толь
ко теперь человечество превращается в систему. Но факты сви
детельствуют об ином: культура представляла собой планетар
ную систему изначально, а расхождение культур — типичный
процесс эволюционной дифференциации.
В пользу этого тезиса историкиглобалисты приводят и дру
1
Вместе с тем — что немаловажно! — снижалась чувствительность культуры к
различиям: в первобытном племени мельчайшая деталь раскраски тела вызы
вает взаимную вражду. Теперь мы называем такое социальнополитическое
мышление символическим и видим в нем пережиток древних эпох.
79
гие доводы, например, совокупность данных, доказывающих
наличие общечеловеческого праязыка, который дивергировал
в возрастающее множество национальных языков и диалектов
[Рулен М., 1991], [Мельничук А.С., 1991], [Алаев Л.Б., 1999а].
Сильным аргументом служит последовательное сжатие исто
рического времени, интервалы которого укорачиваются в гео
метрической прогрессии [Дьяконов И.М., 1994], [Яковец Ю.В.,
1997], [Капица С.П., 1999].
По всей вероятности, интенсификация процессов сопряже
на с возрастающей сложностью системных связей, но после
днее не тождественно возрастанию порядка (как полагали О.
Конт и другие социологи).
С усложнением структуры образуются новые параметры по
рядка и беспорядка, определенности и неопределенности, при
чем из теории систем следует, что их оптимальное соотноше
ние (с точки зрения эффективного функционирования) более
или менее постоянно.
И еще на один факт стоит обратить внимание, чтобы зара
нее отвести упреки в гипертрофировании современных запад
ных тенденций.
Лидерство в развитии технологий, которое a posteriori выст
раивается в единую линию, многократно переходило от одно
го региона Земли к другому. 50 тыс. лет назад оно принадлежа
ло Восточной Африке. От 40 до 25 тыс. лет назад в Австралии
впервые изобрели каменные орудия с полированным лезвием
и рукояткой (что в других регионах считается признаком нео
лита), а также судно для передвижения по воде. Передняя Азия
и Закавказье стали инициаторами неолитической революции
и, тысячелетия спустя, производства железа. В Северной Аф
рике и в Месопотамии появились гончарное дело, стеклоделие
и ткачество. Долгое время ведущим производителем техноло
гий был Китай. В первой половине II тысячелетия глобальное
значение имели производственные, военные и интеллектуаль
ные технологии арабов… Дж. Даймонд отмечает, что с 8500 года
до н. э. по 1450 год н. э. Европа оставалась наименее развитой
частью Евразии (за исключением государств античности). Толь
ко Америка никогда раньше не играла лидирующую роль, но и
эта «несправедливость» устранена в ХХ веке.
Имеются многочисленные примеры того, как технологии, а
также формы мышления и социальной организации возника
ли более или менее независимо в различных регионах, причем
это могло происходить почти одновременно или со значитель
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]