Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории синергетика, психология и футурология
.pdf
рассматривать не Африку или Южную Азию, а Монголию, Ка
захстан и Сибирь (см. об этом [Лалаянц И.Э., 1990]).
Недостаток данных, а также трудности датировки событий в
среднем и нижнем палеолите не позволяют пока достоверно под
твердить или опровергнуть предположение об определяющем
влиянии внешних факторов. Но такое предположение, при всей
его интуитивной очевидности, представляется теоретически со
мнительным. Непонятно, за счет чего заведомо не векторные вне
шние колебания могли служить причиной векторных изменений.
В действительности, как отмечалось, экзогенные кризисы
обусловливали адаптивные перестройки социальной системы
без качественного совершенствования, тогда как качественные
скачки становились следствиями более тонкого стечения об
стоятельств. Напомню, социальной системе иногда удавалось
отреагировать таким образом на спровоцированную неустойчи"
вость — неблагоприятные изменения среды, вызванные ее соб
ственной активностью, — и эти частичные (и весьма относи
тельные) удачи выстраивались в последовательную линию
«прогрессивного» развития.
Исходя из этого, полезно принять во внимание альтернатив
ную версию технологического творчества гоминид, построенную
на синергетической модели. Доводы в ее пользу остаются пока
косвенными, но они не более умозрительны, чем доводы тради
ционной версии. А именно, качественные инновации возникали
не там и не тогда, где и когда климат становился суровее, но, на
против, в климатически благоприятных зонах, где концентриро
вались стада гоминид и обострялась конкуренция. Соответствен
но, теплозащитные функции костра, жилища и одежды вторичны,
а первичны функции социальноинтерактивные: внутригруппо
вая коммуникация и межгрупповые конфликты.
В литературе уже высказывались догадки о первичности эс
тетических функций одежды и жилища [Мэмфорд Л., 1986],
[Флиер А.Я., 1992]. Я бы добавил, что одежда первоначально
служила для коллективной и половой идентификации (привле
чение сексуальных партнеров включает эстетический момент),
устрашения* и защиты от ударов. Жилище также могло перво
*
Биологэволюционист В.А. Красилов [1986] привел остроумные доказатель
ства того, что генезис эстетического чувства связан со страхом, опосредован
ным через сексуальные отношения. Например, ритуал ухаживания у одного вида
попугаев состоит в том, что самец, приняв крайне угрожающую позу, повисает
на ветка вниз головой. Нечто подобное «ритуализации» агрессивного жеста на
блюдается в сексуальных и прочих играх у всех видов высших позвоночных.
141
начально использоваться как своего рода крепость против хищ
ников и враждебных стад и лишь позже, при изменившихся
условиях, — как укрытие от дождя, ветра и мороза.
Вероятно, сказанное относится и к костру. Стадо, преодо
левшее естественный страх перед огнем, получало надежную
защиту от хищников и от самых опасных врагов — других го
минид, продолжавших, как все дикие животные, бояться огня.
Со временем горящие поленья становились также эффектив
ным оружием нападения и охоты. Еще позже было замечено,
что огонь не только жжет, но и греет, а мясная пища, подверг
нутая термической обработке, легче усваивается. Огонь из ис
точника опасности и с трудом преодолеваемого страха превра
щался в условие физического комфорта. Особенно возрастала
его роль при климатических колебаниях или миграциях в зоны
с более суровым климатом. Происходило то, что хорошо нам
знакомо по дальнейшим историческим стадиям: с достижени
ем относительной независимости от природных условий воз
растала зависимость гоминид от новой искусственно создава
емой среды. Ее влияние на биоценозы было еще несопоставимо
с кошмарами верхнего палеолита, но оно не могло не прояв
ляться при длительном сжигании определенных пород древе
сины и т.д. [Goudsblom J., 1990].
Нет оснований думать, будто использование огня было био"
логической необходимостью. Естественная шерсть предохраня
ла питекантропов не хуже, чем других млекопитающих, благо
получно переживших климатические циклы плейстоцена.
Имеются археологические свидетельства того, что отдельные
стада, воздержавшиеся от миграции в тропические широты, пе
режили десятки тысячелетий похолодания и вымерли только
после того, как, вслед за отступающим холодом, с юга пришли
другие стада. Пришельцы в таких случаях быстро разбирались с
аборигенами, закаленными в борьбе с холодом, но не имевши
ми достаточного опыта внутривидовой конкуренции. По всей
видимости, успешные конкуренты приобретали такой опыт там,
где происходила концентрация стад, сопоставимых по интеллек
туальным и операциональным возможностям.
Еще более известный факт — судьба australopitecus robustus,
близкого родственника и грозного соперника грациальных авст
ралопитеков. Вытеснив последних на просторы саванны и не втя
нувшись в орудийную деятельность, эти крупные представители
вида пережили их чуть ли не на миллион лет [История..., 1989].
За прошедшие с момента взаимной изоляции 1,5 — 2 млн.
142
лет грациальные австралопитеки прочно стали на путь орудий
ного развития и смертельной конкуренции между стадами, со
здали первые материальные культуры (Homo habilis). И поро
дили прогрессивный вид архантропов, которые постепенно
стерли с лица Земли менее конкурентоспособные стада авст
ралопитековых.
Между тем массивный австралопитек (robustus), не знавший
орудий и тем более огня, благополучно адаптировался к клима
тическим колебаниям и, наверное, мог бы дожить до наших дней.
Во всяком случае, фатальную опасность для него таила не при
рода. Архантропы, «неблагодарные потомки» грациальных ав
стралопитеков, давно успевшие истребить стада предкового
вида, около полумиллиона лет назад превратили обжитые мас
сивными австралопитеками леса в свои охотничьи угодья [Кликс
Ф., 1985]. Там они не истребили ни одного вида животных, кро
ме своих теперь уже дальних родственников: сработала беском
промиссная «ненависть к двойнику», весьма характерная для
палеопсихологии и унаследованная от палеолита авторитарным
сознанием [Поршнев Б.Ф., 1974], [Назаретян А.П., 1996].
Та же непримиримая вражда к «умеренно непохожему» (чу
жаку, нелюдю) сделала летальным для одного из видов столкно
вение между неандертальцами и кроманьонцами на исходе сред
него палеолита. Эпизоды такого рода, реконструированные по
обрывочным археологическим данным, весьма красноречивы.
Они доказывают, что причины качественного развития гоминид
тождественны причинам исчезновения отстававших в развитии
родов и видов (оставившего эволюционно беспрецедентную
пропасть между животным и социальным мирами). И это не
столько природные факторы, сколько смертельная конкуренция
за экологическую нишу*.
Отчего же гоминиды не сосуществовали более или менее
мирно на протяжении миллионов лет, как это удается близким
друг другу видам животных в природе? Изучая этот вопрос, мы
видим, как их преимущество оборачивалось несчастьем.
Согласно принципу Гаузе, в одной нише устойчиво суще
ствует только один вид; но «нормальные» животные после внут
ривидовой дивергенции способны сформировать новую или
оккупировать соседнюю нишу (вытеснив оттуда более слабых
хозяев), образовать новую нишу или мигрировать в другую эко
*
Более подробная аргументация данного вывода со ссылками на данные архео
логии изложена в книге [Назаретян А.П., 1991].
143
систему. Для гоминид все эти пути были закрыты, поскольку
образованная ими ниша была, вопервых, уникальна и, вовто
рых, глобальна. Как отмечают В.И. Жегалло и Ю.А. Смирнов
[2000], использование искусственных орудий придало этому
семейству беспримерное качество трофической и морфологи
ческой амбивалентности. Легкость квазиморфологических
адаптаций (органопроекции, по В.А. Флоренскому) позволяет
гоминиду включаться в любую трофическую цепь в качестве
конечного звена пищевой пирамиды и, благодаря этому, выст
раивать собственную, экзотическую для биоценоза систему
жизнеобеспечения.
«Сверхприродная» адаптивность играла двойственную роль
в судьбе гоминид. С одной стороны, отдельные стада могли
удаляться и изолироваться в труднодоступных зонах. С другой
стороны, стагнировавшие в изоляции стада становились пред
шественниками тех самых «отличников», которых, как отме
чалось в разделе 2.6, История не жалует. Спустя десятки или
сотни тысяч лет их настигали новые волны мигрантов, более
продвинутые и искушенные в грегарной конкуренции, и участь
аборигенов была решена.
Концентрация равноценных соперников за уникальную
нишу провоцировала неустойчивость, при которой самосохра
нение настоятельно требовало качественного развития. Стада
гоминид представляли друг для друга самый динамичный, не
предсказуемый элемент среды и мощнейший источник ее раз
нообразия; нейтрализация же разнообразия среды, в соответ
ствии с одним из ключевых законов теории систем (см. раздел
3.3), становилась возможной за счет наращивания собственного
внутреннего разнообразия. Отстававшие обрекались на то, что
бы рано или поздно быть раздавленными средой, но уже не
физической или биологической, а «прасоциальной».
Антропологи назвали особую форму отбора, установившу
юся «между двумя скачками» — от выделения австралопитеков
из животного царства до полной победы неоантропов — гре
гарноиндивидуальной [История…, 1983]. Ее суть в том, что
стадо с лучше отработанными кооперативными отношениями,
обеспечивавшими большее разнообразие индивидуальных ка
честв, получало преимущество в конкуренции.
Во внутренне сплоченных стадах под коллективной опекой
ослабевало давление «классического» биологического отбора.
Шанс выжить и оставить потомство получали особи с менее
развитой мускулатурой, менее агрессивные, но с более разви
144
той нервной организацией. Они оказывались способны к дей
ствиям, обычно не дающим индивидуальных адаптивных пре
имуществ: сложным операциям, связанным с производством
орудий, поддержанием огня, лечением соплеменников, пере
дачей информации и т.д., а также к нестандартному поведению.
При «классическом» отборе такие умельцы были бы обречены
на гибель или, во всяком случае, попав под жесткую систему
доминирования и имея, как правило, очень низкий ранг в
иерархии, не оставляли бы потомства.
Поэтому лучшие перспективы развития, а следовательно,
выживания, имели те стада, где все взрослые получали доступ к
охотничьей добыче и к половым контактам, где была лучше орга
низована взаимопомощь, слабые от рождения или вследствие
ранений могли выжить, обогащая генофонд, накапливая и пе
редавая коллективный опыт. Сообщества со сниженным уров
нем внутренней агрессивности оказывались более жизнеспособ
ными при обострившейся конкуренции и, в частности, готовыми
более эффективно организовать сражение, систему боевой ко
ординации и коммуникации. Так продолжалось становление
общеисторической зависимости, которую мы выше (Очерк II)
определили как закон техногуманитарного баланса.
Промежуточный итог этого длительного развития — вопи
юще «противоестественное», биологически бессмысленное
поведение, следы которого археологи обнаруживают в Шани
даре, Ля Шапелли и на других стоянках, относящихся к поздне
му Мустье. Вопреки всякой «биологической сообразности» от
дельные индивиды в этой культуре доживали до преклонного
возраста, будучи подчас полными калеками, захоронение по
койников сопровождалось сложнейшими ритуалами и т.д. Все
это наглядные подвижки по шкале «естественное — искусст
венное», которые уже невозможно игнорировать.
Итак, констатировав, что признаки последовательной «де
натурализации» прослеживаются на протяжении всего палео
лита, добавим: механизмы этого процесса во многом сходны с
теми, которые мы обнаруживаем на позднейших исторических
стадиях. Впору заподозрить, что не только неоантропы, но и
все семейство hominidae представляет собой патологическое яв
ление биосферы. Чтобы убедиться в обратном, посмотрим, как
развивались события до образования в биосфере этого сумасб
родного семейства…
145
3.1.2. Коллизии устойчивого неравновесия в биосфере
500 млн. лет назад, когда жизнь преодолела
почти 9/10 дистанции от бактерии до Сокра"
та, гипотетический наблюдатель еще не мог
бы определиться по «месту» возникновения
разума: в море или на суше? 30 млн. лет назад
он колебался бы между Старым и Новым све"
том, между лемурами и обезьянами. Даже 2
млн. лет назад наблюдатель, будь он самим
Дарвином…, воздержался бы от оптимизма
относительно перспектив уже возникшего
рода Homo. Только отблеск первого костра
осветил пройденную точку бифуркации. Homo
все"таки пришел первым.
Фауст: Существованье гор, лугов, лесов
Обходится без глупых катастроф.
Мефистофель: Ты полагаешь? Но иного мненья,
Кто был свидетелем их появленья.
В 90х годах астрофизики впервые получили возможность фик
сировать объекты величиной с очень крупную планету около
других звезд, и к концу века число обнаруженных за пределами
Солнечной системы планет приблизилось к двум десяткам
[Ксанфомалити Л.В., 1999]. Сразу возник волнующий вопрос:
нет ли на них чеголибо подобного жизни? В переводе на опе
рациональный язык это вопрос о том, как можно обнаружить
наличие (или убедиться в отсутствии) биоподобных процессов
на расстоянии в десятки и сотни световых лет. С интересным
предложением выступила группа итальянских биохимиков.
Живое вещество должно поддерживать атмосферу планеты в
состоянии далеком от равновесия, и неравновесность как ос
новной признак жизни могла бы быть зарегистрирована при
достаточной разрешающей способности спектрального анализа
[Benci V., Galleni L., Santini F., 1997].
Этот пример показывает, что представление о неравновесии
как фундаментальной особенности живого заняло прочные по
зиции в естествознании ХХ века. В предисловии к сборнику тру
дов, посвященных 50летию знаменитых лекций Э. Шрединге
ра [1972], его редакторы писали: «Все живые организмы
сталкиваются с проблемой сохранения крайне маловероятной
(highly improbable) структурной организации в противодействии
второму началу термодинамики. Шредингер указал на то, что
В.И. Жегалло, Ю.А. Смирнов
И.В. Гете
146
они удерживают внутренний порядок за счет создания беспо
рядка в среде» [Murphy M.P., O’Neill L.J., 1997, p.2]. Напомним,
что за несколько лет до шредингеровских лекций (1943 год) была
опубликована книга советского биофизика Э.С. Бауэра [1935], в
которой отчетливо поставлен вопрос об устойчивом неравнове
сии живого организма с окружающей средой и введен сам этот
термин. Еще ранее догадки на этот счет выдвигались А.А. Бог
дановым, Р. Дефаем, Л. Бриллюэном и другими учеными (см.
[Фомичев А.Н., 1985], [Назаретян А.П., 1991]).
Как отмечалось в разделе 2.8, акцент на антиэнтропийном
характере жизнедеятельности и на ее непременной цене (со
хранение неравновесного состояния оплачивается ускоренным
ростом энтропии других систем) приближает к пониманию
того, почему жизни исконно сопутствуют эндоэкзогенные
кризисы различного масштаба и почему ответом на них может
стать совершенствование антиэнтропийных механизмов. По
скольку же здесь нас интересует степень экзотичности соци
альной истории по отношению к предыдущему развитию при
роды, обратим внимание на ряд обстоятельств.
Первое состоит в том, что, поднимаясь мысленно по лест
нице геологических эпох, мы обнаруживаем все более разно
образные, сложные и далекие от равновесия со средой формы
жизни. При этом за миллиарды лет, отделяющие нас от появ
ления фотосинтезирующих организмов, основной входящий
ресурс — лучистая энергия Солнца, — если и изменялся, то не
векторно, т.е. последовательно не возрастал. Между тем энер
гетический выход, выражаемый влиянием живого вещества на
все оболочки планеты, возрастал последовательно и, по боль
шому счету, неуклонно.
Этот эффект обеспечивался умножением экологических
ниш и удлинением трофических и прочих цепей, в результате
чего отходы жизнедеятельности одних организмов становились
ресурсами жизнедеятельности других (почти буквальная ана
логия с выводами Ф.А. Хайека по поводу демографического
роста, цитированными в разделе 1.2!). Внутреннее усложнение
вело «к более эффективному преобразованию энергии и веще
ства окружающей среды в биомассу» [Бердников В.А., 1991,
с.62], и по мере того, как расход ресурсов на единицу биомас
сы снижался, вместимость биосферы росла.
Биологами установлен еще один примечательный факт. У всех
бегающих наземных животных — от насекомых до млекопитаю
щих — энергетическая эффективность двигательного аппарата
147
примерно одинакова, т.е. они затрачивают равную энергию для
перемещения единицы массы своего тела на единицу расстояния
[Бердников В.А., 1991]. Преимущество же в эффективности це
ленаправленного движения дает умение дальше и точнее «про
считывать» будущие события — скажем, траекторию потенциаль
ной жертвы, врага или партнера — и соответственно организовать
свое поведение.
Здесь уже просматривается второе важное для нас обстоя
тельство: органичной составляющей «прогрессивного» разви
тия жизни служила ее интеллектуализация. Так можно харак
теризовать изменяющиеся качества биосферы в целом,
биоценозов, а также отдельных видов, последовательно зани
мавших верхние этажи биосферной организации.
Последнее анатомически выражалось формированием и
развитием нервной системы, головного мозга, его коры, кор
тикализацией функций и т.д. Указывая на неуклонность тен
денции, В.И. Вернадский [1987] ссылался на открытие амери
канского палеонтолога Д. Дана: в процессе развития нервной
системы «иногда наблюдаются геологически длительные оста
новки, но никогда не наблюдается понижение достигнутого
уровня» (с.251). Это в дальнейшем подтвердил и специальный
расчет. Если коэффициент цефализации современной фауны
принять за 1, то в миоцене (25 млн. лет назад) он составлял 0,5,
а в начале кайнозойской эры (67 млн. лет назад) — 0,25.
Функционально интеллектуализация проявлялась как воз
растанием адаптивной гибкости биоценозов, так и образова
нием все более динамичных и дифференцированных форм от
ражения (моделирования). Иерархия уровней и этапов
становления этих форм раскрывается наблюдениями и лабо
раторными экспериментами. Синхронное моделирование в
простейших физических взаимодействиях послужило основой
опережающего моделирования, свойственного уже системам
высшего химизма и особенно живому веществу; большинство
гетеротрофных организмов (животные), в отличие от авто
трофных, приобретают способность к сигнальному модели
рованию — ориентировке на трофически нейтральные раздра
жители; поведение высших позвоночных регулируется
мультимодальными предметными образами, которые облада
ют собственной динамикой независимо от стимульного поля
(психика) и составляют предпосылку рефлексивных (семан
тических) моделей мира у человека.
Исследование филогенеза и онтогенеза отражательных про
148
цессов (см. подробнее [Назаретян А.П., 1986, 1987, 1991]) помо
гает оценить их самостоятельную роль в эволюции, а также по
казывает, что с приобретением все более выраженных «субъек
тных» качеств усложнялась структура потребностей, в том числе
функциональных, и возрастала уязвимость отражения. Как из
вестно из специальных экспериментов, высшим животным при
сущи сновидения и галлюцинации, они способны действовать
неадекватно ситуации, а главное, «бескорыстно» провоцировать
неустойчивость, испытывая при этом мотивационный конфликт
(см. [Симонов В.П., 1975], [Волков П.Н., Короленко Ц.П., 1966],
[Ротенберг В.С., Аршавский В.В., 1984] и др.).
Вместе с тем освобождение от стимульного поля и «выделе
ние “предмета” в калейдоскопе окружающей среды» [Ухтомс
кий А.А., 1978, с.225] делает возможным абстрагирование, ум
ственную игру с образами и, в перспективе, использование
одних предметов для воздействия на другие предметы [Север
цов А.Н., 1945]. У высших обезьян способность к абстрагиро
ванию, манипуляции предметными образами и, соответствен
но, сложным инструментальным действиям достигает такого
развития, которое вплотную приближается к праорудийной
деятельности ранних гоминид. В лабораторных условиях по
ведение антропоидов, вероятно, даже превосходит ее по опе
рациональной и по эмоциональной сложности [Бериташвили
И.С., 1966], [Кац А.И., 1973], [Фирсов Л.А., 1977].
Любопытно, что гоминиды на ранней стадии не были ли
дерами интеллектуальной эволюции. Во всяком случае, по ко
эффициенту цефализации (отношение веса мозга к весу тела,
служащее коррелятом интеллектуальности позвоночных) австра
лопитек уступал дельфину. Но в процессе жесточайшей внутри
видовой и межвидовой конкуренции средний объем мозга гоми
нид увеличился в 3 раза, тогда как нынешние дельфины
морфологически не отличаются от своих предков — современни
ков австралопитека.
Это лишний раз демонстрирует эволюционную продуктив
ность провоцируемых стрессов и подводит к третьему важно
му для нас обстоятельству — опосредованности эволюционных
трансформаций глобальными кризисами и катастрофами. Се
годня никто из ученых не сомневается в том, что спокойные
фазы биосферной истории чередовались с катастрофическими
(на протяжении фанерозоя произошло как минимум 5 массо
вых вымираний и десятки менее масштабных), но по поводу
источника последних мнения заметно расходятся.
149
Дело в том, что Ч. Дарвин игнорировал теорию катастроф
Ж Кювье, которая была решительно антиэволюционной и опи
ралась только на факт отсутствия в современном мире видов,
явно присутствовавших в отдаленном прошлом. При форми
ровании синтетической теории, объединившей теорию отбора
с популяционной генетикой, сведения о резких сменах видо
вого состава биосферы все еще оставались скудными. Поэтому
эволюционная биология строилась без учета соответствующих
данных и плохо с ними согласуется. Для спасения парадигмы
плавного естественного развития ее приверженцы, в полном
согласии с науковедческой теорией Т. Куна [1977], создают ги
потезы ad hoc. А именно, они стараются причинно связать ка
тастрофические процессы с внешними по отношению к жиз
ни — геофизическими и космическими факторами.
Иных акцентов требует синергетическая модель. Как мы
могли убедиться (см. разделы 2.6 — 2.8), она позволяет пред
положительно судить о генезисе системного кризиса по его
результатам. Исходя из этого, глобальные изменения «прогрес
сивного» характера должны были стать итогами кризисов, спро
воцированных собственно биотическими процессами.
Впрочем, наиболее бесспорные сведения о некоторых пе
реломных эпизодах очень точно соответствуют сценарию
эндоэкзогенных кризисов. Как по синергетической парти
туре, был, например, «исполнен» переход от раннепротеро
зойской к позднепротерозойской эре 1,5 — 1 млрд. лет назад.
Цианобактерии (синезеленые водоросли), бывшие тогда ли
дером и монополистом эволюции, выделяли отходы своей
жизнедеятельности — молекулы кислорода. Кислород, посте
пенно накапливаясь, изменял химический состав атмосферы
и придавал ей все более выраженное окислительное свойство.
Когда содержание кислорода в атмосфере достигло критичес
кого значения, началось вымирание организмов.
В кислородной атмосфере стали распространяться и эволю
ционировать аэробные формы, большинство из которых —
эукариоты, составившие новый ствол жизни. Впоследствии,
благодаря сложной структуре, они смогли образовать много
клеточные грибы, растительные и животные организмы [Ал
лен Дж., Нельсон М., 1991], [Snooks G.D., 1996].
Но не по всем переломным эпизодам доступные сведения
столь же органично укладываются в схему спровоцированной
неустойчивости. Так, в 80е годы большинство палеонтологов
были склонны объяснять массовое вымирание ящеров на ис
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]