Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории синергетика, психология и футурология

философской проблеме «разум — мораль». Сократ, один из пер вых ее исследователей, поставил знак тождества между знанием и добродетелью. Мудрец, а точнее, любитель мудрости, «фило соф» (ибо истинная мудрость есть достояние небес и смертным недоступна), способный предвосхищать отдаленные послед ствия, воздерживается от дурных поступков, которые, давая си юминутную выгоду, в перспективе обернутся гораздо большим злом. Философу не нужно каждый раз об этом задумываться и просчитывать все возможные события. Не нужны ему и плебей ские сказки о божествах, произвольно вмешивающихся в ход событий, наказывающих и награждающих. Опыт приобщения к божественной мудрости представлен в сознании своеобразным агентом — демоном («даймоном»), который в зародыше отбра ковывает дурные замыслы как заведомо вредоносные, хотя на первый взгляд (глупцу) они кажутся выгодными. Поэтому фи лософ, заранее зная, «чего не делать», оставляет в пространстве выбора только деяния благие, т. е., в конечном счете, полезные*.

Одновременно с Сократом на противоположном краю цивилизационной ой кумены ту же проблему осмысливал Конфуций. Его концепция не столь беском промиссно рационалистична, но в общем созвучна сократовской. Место гречес кого даймона в ней занимает чувство жень — гуманности, человеколюбия, совести, — которое присуще благородному мужу, но не простолюдину, и выра жается максимой: «Чего не хочешь себе, того не делай другим». Оба учения эли тарны и антимифологичны, так как апеллируют к высокоразвитому сознанию и не связывают преимущество благих поступков с потусторонними санкциями. Этим они решительно отличаются как от предшествующих, так и от позднейших мифологических аргументов с их лукавым прагматизмом кары и воздаяния.

До сих пор это понятие использовалось только при анализе индивидуального развития, и суть его состоит в следующем. Те поведенческие выборы, которые в детстве проходили стадию мотивационного конфликта и волевого усилия и стабильно поощрялись извне, превращаются в устойчивые программы мышления и практической деятельности. Со временем куль турно одобряемое поведение «приобретает видимость непро извольного, даже импульсивного» [Божович Л.И., 1981, с. 27] и субъективно не переживается как конфликт между (грубо го воря) биологическими и социальными потребностями. Совет ские психологи отслеживали этот процесс при воспитании «коллективизма» у школьников: если в младшем возрасте дей ствие в ущерб эгоистическому интересу проходило стадию ко лебаний и требовало волевого усилия, то в подростковом воз расте у тех же детей «коллективистический мотив проявлялся даже в полностью непроизвольном поведении» [Власова Н.Н., 1974, с. 174]. Обыденное поведение социализованного челове ка является по преимуществу послепроизвольным, принимая иной характер в ситуациях, переживаемых как проблемные.

структивных решений. Здесь попрежнему уместна осторож ная аналогия с опытным шахматистом, которому нет нужды перебирать все мыслимые варианты. Его интуиция («дочь ин формации»), опирающаяся также и на развитое эстетическое чувство, сохраняет в сфере внимания ограниченный набор пер спективных ходов и продолжений. Оригинальные творческие решения строятся, как и в других случаях, на «выходе в мета систему» (см. раздел 3.2), но это уже метасистема по отноше нию к содержательно более богатой умственной модели.

В заключение раздела замечу, что совершенствование меха низмов социальной регуляции, выстраивающееся в единый век тор на больших временных дистанциях, при ближайшем рассмот рении представляет собой линию, изломанную в еще большей степени, чем остальные векторы. Изломы во многом связаны с периодическими разбалансировками инструментального и гума нитарного интеллекта, которые, в соответствии с формулой /I/, обусловливают критическую потерю социальной устойчивости. Анализ таких ситуаций и их последствий (см. раздел 2.6) убежда ет: вопреки сетованиям философов и моралистов, человечество училось на опыте истории. У нас еще будет возможность убедить ся, что решающие послекризисные изменения в общественном сознании становились по большому счету необратимыми и пора зительно похожие «ошибки» совершались уже на новом уровне.

В биологии издавна существует гипотеза, согласно которой предельный срок жизни вида ограничен конечным числом по колений и обратно пропорционален морфологической слож ности [Федоренко Н.П., Реймерс Н.Ф., 1981]. Данная гипоте за могла бы объяснить тот факт, что более 99% существовавших на Земле видов вымерли еще до появления человека [Аллен Дж., Нельсон М., 1991]; разумеется, это имело бы прямое отноше ние к биосферной сукцессии, а значит, и к глобальной эволю ции. Но гипотеза не популярна среди специалистов, и, во вся ком случае, классические концепции эволюции отдавали явный приоритет «ударным» гипотезам, объяснявшим смены видового состава биосферы сугубо внешними факторами: изменением конфигурации материков, горообразованием, климатически ми изменениями, переменами химизма среды, падениями ме теоритов и т.д. [Давиташвили Л.Ш., 1969].

Наибольший интерес для эволюционной модели представ ляют кризисы эндоэкзогенного типа, которые вообще игно рировались до появления теории систем и синергетики [Буров ский А.В., 2000]. Будучи спровоцированы активностью неравновесной системы, они углубляются при внешне самых благоприятных обстоятельствах и, хотя при обострении сопро вождаются столь же катастрофическими событиями, как и эк зогенные кризисы, и чаще всего остаются бесплодными, тем не менее, способны продуцировать качественные структурные и функциональные изменения. Поскольку кризисы такого типа обусловлены внутренней логикой развития и чреваты перехо дами к дальнейшему качественному развитию, их можно так же назвать эволюционными. К числу эволюционных (эндо экзогенных) относятся, конечно, и все антропогенные кризисы.

ватывает доступное жизненное пространство, подавляя в меру сил всякое противодействие и внешнее разнообразие и стре мясь уподобить среду себе [Сухомлинова В.В., 1994].

Как показывает специальный анализ, большинство племен, государств и цивилизаций в близком и отдаленном прошлом погибли не столько изза внешних причин, сколько оттого, что сами подорвали природные и организационные основы свое го существования. Вторжения же извне, эпидемии, экологи ческие катаклизмы или внутренние беспорядки при этом до вершали саморазрушительную активность социального организма, подобно вирусам и раковым клеткам в ослаблен ном биологическом организме.