Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
тем и осмотрел несколько комнат, выбирая одну под предлогом, что желал бы поселиться поближе к месту своей службы.
Он вел друга. Он прибыл в 11 часов вечера, заметим это, очевидно, рассчитывая на то, что все уже будут спать в гостинице.
Так и случилось: не ожидал он только того, что служанка не
впустит их и они принуждены будут среди ночи искать себе
пристанища. Они были в двух домах, просили ночлега, и все
их видевшие узнают теперь Фредерика Бенуа.
Наконец, когда их пустили переночевать, комната, которую им отвели, была уже занята проезжим купцом, который
встал с постели, чтобы впустить их. Купец этот, конечно, рассмотрел их физиономии: при нем были товары, деньги, часы,
он так хорошо узнал Бенуа, что говорит: «Я дам руку на отсечение в том, что это он».
В пять часов утра они вышли. Куда же так рано? Какое
дело так их подняло, когда они легли так поздно? Опять приходят они в гостиницу Бен в надежде, что выйдет один из лакеев;
к несчастью, все уже на ногах в гостинице: хозяин, хозяйка,
прислуга. Хозяйка отлично помнит Бенуа: он был толще с одного бока, говорит она. Действительно, Бенуа кривобок. Жобер, хозяин, долго колебавшийся в требуемом свидетельстве,
говорит:
«Я понимаю всю важность вопроса, всю важность моего
показания, но я утверждаю, что это он».
Прислуга показывает то же самое.
Есть против него еще немые свидетели. Когда арестовали
Бенуа, медики, его осматривавшие, сняли с него все до последней одежды, и на теле оказались знаки, о причине которых у
него спросили: на левой ноге у него кровавая царапина, он не
знает, как это случилось. Тогда его подвели к дивану; правое
колено велели положить на одну из подушек, в то положение,
в котором он придерживал им, по-видимому, тело своей жертвы, а левая нога, поддерживавшая всю тяжесть тела, оперлась
тогда на острый край горизонтальной перекладины дивана и,
321
вероятно, с такой силой, что по истечении недели не исчезла еще кровавая отметина; царапина эта приходится именно
против вышины перекладины в том положении, которое его
заставили принять.
Руки его, на правом и на левом больших пальцах, изрезаны довольно глубоко очень острым инструментом, – он говорит, что изрезал их черепицей, задвигая окна.
Итак, везде его видели, где он был, везде и все его узнали;
когда же у него спросили, где он провел ту ночь, в которую не
ночевал у себя на квартире, он начал путаться, придумывать
то то, то другое, наконец, вовсе замялся. «В голове моей все
спуталось, – говорит он, – я не могу более отвечать».
Посмотрим, что было дальше.
Расстались мы с молодыми людьми у дверей комнаты
№ 8, в гостинице; неужели же мы не осмелимся последовать
туда за вами, Фредерик Бенуа, рассказать, как совершено вами
преступление? Слушайте же. Сцену эту не может передать
никакой свидетель, и вы думаете: «Никто не видел меня; рука
правосудия меня не достигнет». Все что произошло, я знаю, и
я вам расскажу. Выслушайте, и если станете опровергать мои
слова, против вас будет говорить кровь, которой залита комната! Она расскажет со всеми подробностями повесть отчаянной
борьбы жертвы с ожесточенным бешенством убийцы. Слушайте. Вот дверь, в которую вошли они. На постель, еще измятую и теперь, лег убийца. Против, на диване, лег бедный юноша, и когда заснул глубоким сном после утомительной ночи,
убийца открывает глаза... прислушивается... встает. Около них
все тихо. Он берет орудие смерти. На этой постели, с которой
он встал, еще лежит бумага, в которую оно было завернуто.
Он подходит к юноше, который во сне подставляет ему под
нож горло, и одним мгновенным и смелым движением сильно прижимает его коленом, левой рукой хватает его за горло,
а правой наносит глубокую рану, рану смертельную, конечно;
но жизнь, полная юных сил, еще не уступает, и жертва начи-
322
нает биться. Бедный юноша!... Может быть, в эту самую минуту послышалась под окном веселая песня или шаги новоприезжего раздались в коридоре, – ты хотел позвать на помощь,
позвать, чтобы спасли тебя! Напрасные усилия: голос уже не
может вылететь из груди, и крик, отчаянный крик, замирает...
Но он еще защищается: кидается к двери, чрез которую они
вошли, у этой запертой двери ждет его убийца, и лужа крови
на этом месте доказывает, что и здесь борьба продолжалась.
Жозеф видит другую дверь – эта, может быть, отворится!... Он
бросается к ней или, скорее, тащится; но сильная рука опять
его останавливает... Видите ли?... Ужас!!... Видите ли на ночном
столике, облитом кровью, волосы, отрезанные бритвой? Здесь
происходила последняя, отчаянная схватка; здесь несчастному
нанесены семнадцать ран вслед за первой раной! Здесь уже он
слабеет, жизнь оставляет его; здесь, истекая кровью, без помощи, без защиты, подле двери, которая не отворилась для его
спасения, здесь падает его измученное тело; здесь он бьется
еще... и умирает...
Вы содрогаетесь, слушатели! Вы, родственники, нынче в
первый раз наблюдающие за ним, вы, друзья его, если у такого
изверга может еще найтись друг, вы, наконец, которые верили
в его невиновность, потому что взялись защищать его перед
судом! Вы содрогаетесь при этом рассказе от негодования и
жалости... Вы тронуты до глубины души, а ведь это рассказ, не
более; зарезанный юноша этот не был вашим другом, в борьбе этой вы не участвовали, кровь эту не проливали. Что же
должен чувствовать убийца? До той минуты, на которой мы
остановились, жар борьбы, необходимость выйти из нее победителем, необходимость убийства, для того чтобы схоронить
тайну, – все его поддерживало! Он был как в бреду, как во сне.
Каково же пробуждение? Он один, один в такой страшной
комнате! Вы думаете, голова у него закружилась; он склоняется над трупом, называя его всеми нежными именами, которые
давал доныне; он отыскивает в теле его хотя слабые признаки
323
жизни; он проклинает себя и отчаивается?! О, нет, не тревожьтесь за него: он спокоен и владеет собой совершенно. Ему необходимо принять некоторые предосторожности: следы крови
нa себе и на сапогах он обтирает одеялом; потом, склонясь над
трупом, обыскивает его, чтобы против него не нашли никаких
обвинительных показаний. Все, стало быть, предусмотрено,
все покончено. Он приводит в порядок свое платье, отталкивает ногой от двери тело, которое лежит на его дороге, запирает эту дверь на ключ и бежит. Бежит? Нет, зачем? Разве его
преследуют? Нет, напротив, он медленным, спокойным шагом
спускается с лестницы, при встрече с привратницей останавливается, разговаривает с ней, и на молодом его лице нет ни
тени смущения или страха, которые могли бы выдать преступление, им совершенное.
Теперь постараемся понять, из какого побуждения совершено оно? Из корыстолюбия? Убитый был бедняк. Из ревности? Связь их была прервана. Не в минуты ли бешеного порыва гнева? Нет, он готовился к преступлению и хладнокровно
соображал все вероятности успеха. А причина побудительная
должна быть, и причина до такой степени важная, что в результате должен быть неминуемо или бой насмерть, или эшафот!
Вот она, эта причина: к счастью, сохранился документ,
черновое письмо в бумагах Формажа, посланного им к Бенуа,
несмотря на то, что Бенуа не раз запрещал ему писать к себе.
Формаж был без места, нужда заставила его обратиться к другу
и просить денег, 50 экю. Но Формаж не просит денег; он говорит ему: «Если через неделю ты не пришлешь мне денег, я сам
поеду в Вуазье и заставлю тебя рассказать преступную твою
тайну не только родителям, но и всем твоим знакомым».
По отправлении письма Формаж говорит одному из своих
знакомых: «Деньги будут: он не может не прислать!» Откуда
же такая уверенность? Причину ее мы видим из письма Формажа: Фредерик уже совершил преступление; во сне ли или в
дружеских излияниях он передал эту тайну Формажу, и с этой
324
минуты жизнь его была в руках последнего. Понятно, что он
хотел освободиться от такого ига, от человека, который владел
его тайной.
Теперь ясно, почему Формаж убит; остается мне сообщить
вам, в чем состояла та тайна, которой грозил ему покойный, то
преступление, которое совершено в столь юных летах, и преступление такого рода, что для того, чтобы скрыть его, нужно
было прибегнуть к убийству!
В ночь с 8 на 9 ноября госпожа Бенуа найдена зарезанной.
Муж ее, бывший мировым судьей в городке Вуазье, отлучился
на день и оставил жену с сыном Фредериком и ее племянницей, Луизой Фешер, прислуживавшей в доме. Около полуночи
на крик Фредерика и Луизы сбежались соседи и нашли госпожу Бенуа уже мертвой. По всем признакам, смертельный удар
нанесен во время ее сна, и ужасная рана представляет поразительное сходство с той раной, которая 20 месяцев спустя пресекла жизнь Жозефа Формажа. Оба во время сна умерщвлены
одним и тем же орудием, одним смелым ударом.
Кто же виновный? Прежде всех подозрение пало на старшего сына, Августа Бенуа. (Что за несчастное семейство!) Но
он доказал вполне свою невиновность в этом деле.
Тогда местные следователи обвинили Августа Лабова, колбасника, который жил на той же площади, где стоял дом Бенуа.
Лабов – человек беспокойного характера: у него было несколько процессов, которые он проигрывал по милости Бенуа-отца,
долго участвовавшего в магистратуре. Лабов одержим страстью писать анонимные письма: так, писал он однажды к королевскому прокурору, жалуясь, что его хотят поджечь; писал
еще, что сам отравил свою жену, которую обожал и которая
умерла в родах; писал он, наконец, к Бенуа, угрожая ему такой
же смертью, какая постигла его жену. Естественно, что таким
поведением он не приобрел друзей. Следует отдать ему, однако, ту справедливость, что, несмотря на множество врагов, общественное мнение было вообще в его пользу: в самый день
325
убийства госпожи Бенуа нечто вроде национальной гвардии
устроилось в городе, и Лабов был выбран согражданами в начальники поста.
По подозрению его арестовали, судили.., присудили к
пятилетнему тюремному заключению, к уплате 1000 франков штрафа, к десятилетнему надзору полиции! Этого мало. В
тюрьме Вуазье он имеет отраду: его утешает жена, ласкают его
семеро малюток, он повторяет, что невиновен, указывает на
то, что Луиза Фешер не могла не быть участницей в преступлении... Тогда распорядились иначе: несмотря на его мольбы, на
слезы жены, его увозят на 60 миль отсюда; из этой последней
тюрьмы голос его не может уже тревожить драгоценного покоя семейства Бенуа.
Несчастный все это вытерпел!... Теперь, выпущенный,
правда, но выстрадавший позорное обвинение, все муки следствия и суда, – не удивительно, что он в настоящую минуту возле меня, на скамье обвинителей, обвиняет сам и от Фредерика
Бенуа требует отчета в смерти его матери!
А как легко, казалось, было найти виновного!... Все подробности, сообщенные Фредериком об убийстве в этом доме,
где он был один с Луизой, все невероятны, невозможны! Королевский прокурор сам сказал, что ни слову из них не поверил:
сын был так смущен при виде матери – зарезанной! Вы были
смущены, Фредерик Бенуа?... О, теперь мы знакомы с вами
ближе! Смущение не помешало вам, однако, подумать о мешках с деньгами, из которых, по вашему собственному признанию, вы по совершении убийства в вашем доме взяли в шкафу
1500 франков.
Чужой, говорят, забрался в дом с замыслом унести золото
господина Бенуа. Кто же знал из посторонних, где оно хранилось? В Вуазье не было такого человека. Говорили, что деньги
господина Бенуа зарыты в подвале; никто из бывшей прислуги, никто из самых близких не знал, что они в сундуке. Дети
Бенуа это знали, конечно: Фредерик сам в этом сознается.
326
Чужой этот, угадавший место, где спрятаны червонцы,
узнавший об отсутствии господина Бенуа, выбрал, вероятно,
для такого смелого дела темную и бурную ночь? Напротив,
ночь с 8 на 9 ноября была великолепнейшей из ночей в осень
1831 года. Большая площадь Вуазье, через которую проходит
весь город, из конца в конец облита была сиянием луны. Но
этого еще недостаточно: на площади, близ дома Бенуа, находятся больные, около которых не спят; в окнах их горит огонь,
и малейшая тревога там может быть услышана. Наконец, по
соседству, в деревне Вризи, был в тот день праздник, с которого возвращавшиеся поздно ночью проходили беспрестанно
через площадь. И вот обстоятельства, при которых совершается взлом в доме Бенуа! Был он делом не легким: у окна наверху
была задвижка, на середине высоты рамы – крючок, который
именно в эту ночь невозможно было отложить снаружи: накануне, оставшись одна с сыном и тревожимая предчувствием,
старушка Бенуа обошла весь дом, осмотрела все одна – сын
светил ей сам, и именно у этого окна привязала она крючок
шнурком. Фредерик рассказывал сам: «Матушка говорила вчера: ночи длинны, не знаешь, что может случиться. Точно она
предвидела...» Каким же образом шнурок был развязан?
Стекло было разбито. Но те, которые утверждали, что
можно было чрез это отверстие отложить задвижку и отвязать
крючок, те самые даже сознались, что это возможно только с
большой осторожностью и трудом. Стекольщик, вставлявший
стекла, заметил, что вор должен был изрезать себе при этом
руки. Скажите же, пожалуйста: отчаянный смельчак, который
лезет при свидетелях и при таком лунном свете в окно дома,
который хочет обокрасть, бьет стекло, звеня осколками, неужели он будет беречь раму, а не кинется, как бы с отчаяния,
вперед, дорожа временем, опрокидывая препятствия, очищая
пред собой широкую дорогу?
Как бы то ни было, он проник в комнату. Сколько еще ему
остается дела! Нужно взломать шкаф, он, по крайней мере, дол-
327
жен на это быть готовым; не мог он рассчитывать на счастливую случайность, что Фредерик вставал уже с постели в половине одиннадцатого, отпирал шкаф, пил сахарную воду и, как
бы для того, чтобы избавить вора от всякого труда, оставил
у шкафа ключ, который всегда так тщательно был прибираем.
Положим, случай помог мошеннику. Сундук, стоявший в шкафу, взломан инструментом, который вор не забыл захватать
с собой. Наконец, гораздо большее преступление совершено:
госпожа Бенуа зарезана... И, не забудьте, – что очень важно, –
покража совершилась прежде убийства. По словам Фредерика,
он сбежал вниз, услышав крик матери, которой только что нанесен был смертельный удар; убийство, следовательно, только
что совершилось. К тому же ни на шкафу, ни на сундуке, среди
взлома и беспорядка, нет ни следа крови, который убийца, вероятно, оставил бы от своего прикосновения. Следовательно,
когда он умертвил госпожу Бенуа, покража была уже сделана,
и убийца бежал уже, услышав шум шагов Фредерика. Кого из
нас не останавливает при этом грустный вопрос: зачем же было
убивать госпожу Бенуа? Такое преступление не совершается
ведь даром; вор делается убийцей, то есть вместо галер рискует
эшафотом, только тогда, как ему не остается другого спасения.
Зачем же, обокрав старуху, входить к ней, если она спокойно
спит в своем темном кабинете? Зачем без нужды убивать сонную женщину? Она проснулась, скажут нам, и застигнутый
вор желал, конечно, заставить ее молчать. Но если она проснулась, как же он не спрятался? Если он заслышал шум в темном
кабинете, тогда как золото было уже в его руках, как же он не
бежал? Как он осмелился идти к ней? После того как все уже
было взломано, окно открыто, занавесы волнуются от ветра,
когда на ярко освещенной площади каждый прохожий может
обратить внимание на причину всего этого беспорядка, – как
же терять еще драгоценное время, отыскивать дорогу чрез все
комнаты и выходы дома, бежать мимо Луизы, в темноте, зачем
присоединять новые опасности ко всем прежним?
328
Что же должно произойти в темном кабинете? Среди мрака, в нем царствующего, среди отчаянных криков женщины
пред ножом убийцы, какая страшная борьба должна завязаться
между женщиной сильной, силы которой удвоены силой отчаяния, и преступником, которому так легко было бы скрыться
бегством? Но нет, там не было ни сопротивления, ни борьбы; в
комнате не оказалось ни малейшего беспорядка, постель даже
так хорошо покрыта, как будто ее после того перестилали, как
будто удобно было выбрать и место, куда воткнуть нож, потому что она умерла от одного удара, нанесенного верной рукой.
Посмотрите, госпожа Бенуа не просыпалась: она как бы перешла от сна к смерти. Еще раз, зачем же вопреки всем опасностям, вор убил эту спавшую женщину?
Потом, что же это за сон, которого ничто не может нарушить? Ни Фредерик, который, правда, спит наверху, ни Луиза,
спавшая в четырех шагах от тетки, ни сама госпожа Бенуа, у
которой, как у всех старушек, сон слаб и тревожен, никто не
слышит такого стука! Окно отворено, рама разбита вдребезги,
и осколки разлетаются со звоном, всем известным, шкаф отперт, сундук вскрыт ломом, золото вынуто, серебро разложено
по паркету, шаги приближающегося убийцы, причем он в темноте, вероятно, задевает за мебель, – весь этот шум и стук, глухой или громкий, не в состоянии вывести их из сна. Госпожа
Бенуа просыпается лишь тогда, как нож у нее уже в горле, она
испускает крик, но Луиза, которая спит рядом, – все спит!
Как же это сделал убийца? Без огня – свеча из окна, растворенного настежь, указала бы на него с улицы – входит он в
кабинет, совершенно темный даже днем, и без малейшего колебания идет прямо к месту, где хочет поразить жертву, поражает ее смело одним верным ударом... Скажите, пожалуйста,
какой инстинкт, какой тайный свет руководил этим ножом?
Она, однако, зарезана! Соседи проходили и в одиннадцать
часов, и в полночь, и снаружи никто не заметил беспорядка в
доме Бенуа. Внутри дома никто не проснулся при всем стуке,
329
который в безмолвии ночи должен бы казаться еще явственнее
и сильнее.
Лишь когда все кончено, просыпается Фредерик, на его
крик поднимается неподвижная Луиза. Глухой стон долетел до
слуха сына; в тревоге он бежит, зовет мать... Боже мой! Все в
комнате вверх дном, окно отворено, и по площади, чрез раскрытые гардины, он видит убегающую тень. Стало быть, не сон,
не страшный кошмар давил грудь старой матери! Был здесь
убийца, стало быть стон, который Фредерик слышал, стон агонии или смерти. И вот он у двери темного кабинета; он зовет
мать, которая сейчас стонала, а теперь замолкла; он, последний
из рожденных ею, дитя, ею любимое, вскормленное ею у груди, дитя, которое незадолго перед тем умирало и которого она
выходила, спасла силой любви и молитвы! О, как он бросился
на помощь к ней, остановить пролитую кровь, прислушаться к
последнему биению, ощутить последнюю теплоту в ее сердце!
Он, по крайней мере, от охладевающей руки примет пожатие,
последнее благословение!
Нет! Нет! Он не входит в этот кабинет, дверь которого
перед ним отворена, в кабинет, где лежит мать... Он выбегает из дома, сзывает соседей, кричит, что их обокрали, забыв,
вероятно, что еще другое преступление совершено в их доме,
забыв, что он звал мать и она ему не откликнулась. Неужели он
боится? Мать его стонет, а он заботится о себе! Боится за себя.
Мать умирает от ножа убийцы, а он бежит прочь? Да чего же
он боится? Он ведь видел, как злодей бежал. Вскоре, к счастью,
дом наполняется народом, сбежались соседи, теперь бояться
невозможно. Чем же он теперь займется? Вы это знаете: мешками с деньгами; он о них заботится, за ними присматривает, он
их скоро украдет. А мать?... Он о ней уже и не говорит и вскоре
уходит, не повидавшись с ней. Но, может быть, добрые люди
отвели его от грустного этого ложа? Нет, нет: он и не желал ее
видеть. Сосед Салмон, выходя с ним, остановился и заметил:
«Посмотрим, она, может быть, жива еще». – «О, – говорит он,
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]