Средневековые философы. Жизнь и идеи. Учебное пособие

взгляд, воззрение, созерцание, а для настоящего будущих предметов есть у нас чаяние, упование, надежда.

Вечная жизнь превосходит временную жизнь своей жиз­ненностью, а что такое вечность, это я созерцаю благодаря только тому, что я понимаю. Умственным взором я отделяю от вечного всякую изменчивость и в самой вечности не раз­личаю никаких промежутков времени, так как промежутки времени состоят из прошедших и будущих изменений пред­метов. Между тем в вечном нет ни преходящего, ни будущего, ибо что проходит, то уже перестает существовать, а что будет, то еще не начало быть. Вечность же только есть, она ни была, как будто ее уже нет, ни будет, как будто доселе ее еще не су­ществует…

Остается диалектика, которую истинно мудрый хоро­шо знает и которую, не впадая в заблуждение, может знать всякий… Неужели ты мог что-нибудь узнать из диалектики? Гораздо более, чем из какой другой части философии. Во­первых, это она меня научила, что все вышеприведенные по­ложения, которыми я пользовался, истинны. Затем через нее я узнал и многое другое истинное. А как его много, сосчитайте, если можете. Если в мире четыре стихии, то их не пять. Если солнце одно, то их не два. Одна и та же душа не может умереть и быть бессмертною. Не может человек в одно и то же время быть и блаженным, и несчастным. В данном месте не может

и солнце светить, и быть ночь. Или мы бодрствуем, или спим. То, что, кажется мне, я вижу, или есть тело, или не есть тело. Все это и многое другое, что было бы слишком долго припо­минать, я узнал от нее за истинное и, в каком бы состоянии ни находились чувства наши, за истинное само в себе… На­учила она меня также, что когда предмет, ради которого слова употребляются, ясен, то о словах спорить не должно. И если кто это делает, то буде делает по неопытности, должен быть вразумляем, а буде с дурным умыслом — оставляем…

Авторитет же бывает частью божественный, частью че­ловеческий; но истинный, прочный и высший авторитет тот, который называется божественным…

Тело человеческое подлежит изменениям, а разум неиз­менен. … Разум есть взор души, которым она сама собою, без

Для того чтобы род человеческий не только соединить взаимно сходством природы, но и связать в согласное един­ство мира в известном смысле узами кровного родства, богу угодно было произвесть людей от одного человека. Сказали также, что этот род не умирал бы и в отдельных личностях, если бы того не заслужили своим неповиновением первые два человека, из которых один создан из ничего, а другая из пер­вого. Они совершили такое великое преступление, что вслед­ствие его изменилась в худшую самая природа человеческая и передана потомству повинная греху и неизбежной смерти. Царство же смерти до такой степени возобладало над людьми, что увлекло бы всех как к заслуженному наказанию, во вторую смерть, которой нет конца, если бы незаслуженная благодать божия не спасла от ней некоторых. Отсюда вышло, что, хотя такое множество и таких многочисленных народов, живущих по лицу земному каждый по особым уставам и обычаям, и раз­личается между собою многочисленным разнообразием язы­ков, оружия, утвари, одежд, тем не менее существовало всегда не более как два рода человеческого общения, которые мы, следуя Писаниям своим, справедливо можем называть двумя градами. Один из них составляется из людей, желающих жить в мире своего рода по плоти; другой — из желающих жить также по духу. Когда каждый из них достигает своего желания, каждый в мире своего рода и живет…

Итак, два града созданы двумя родами любви: земной — любовью к себе, доведенною до презрения к богу, а небес­ный — любовью к себе, доведенною до презрения к самому себе. Первый затем полагает славу свою в самом себе, послед­ний — в господе. Ибо тот ищет славы от людей, а для этого величайшая слава бог, свидетель совести. … Над тем господ­ствует похоть господствования, управляющая и правителями его, и подчиненными ему народами; в этом по любви служат взаимно друг другу и предстоятели, руководя, и подчиненные, повинуясь. …

Управляют те, которые заботятся, как муж — женою, родители — детьми, господа — рабами. Повинуются же те, о которых заботятся, как жены — мужьям, дети — родителям, рабы — господам…

Это предписывает естественный порядок, так создал чело­века бог. Да обладает, говорит он, рыбами морскими, и птицами небесными, и всеми гады, пресмыкающимися по земле (Быт. I,26). Он хотел, чтобы разумное по образу его творение господствовало только над неразумным: не человек над человеком, а человек над животным. Оттого первые праведники явились больше пастырями животных, чем царями человеческими: бог и этим внушал, чего требует порядок природы, к чему вынуждают грехи. Дается понять, что состояние рабства по праву назна­чено грешнику…

иначе как по суду божию, у которого нет неправды и который умеет распределять различные наказания соответственно ви­нам согрешающих… Лучше быть рабом у человека, чем у по­хоти; ибо самая похоть господствования, чтобы о других не говорить, со страшною жестокостью опустошает души смерт­ных своим господствованием. В порядке же мира, по которо­му одни люди подчинены другим, как уничижение приносит пользу служащим, так гордость вредит господствующим. Но по природе, с которою бог изначала сотворил человека, нет раба человеку или греху. Впрочем, и присужденное в нака­зание рабство определяется в силу того же закона, который повелевает сохранять порядок естественный и запрещает его нарушать, потому что, не будь проступка против этого закона, нечего было бы наказывать принуждением к рабству. Почему апостол увещевает и рабов подчиняться господам и служить им от души с готовностью (Ефес. VI, 6, 7), т. е. чтобы, если не могут получить от господ своих свободы, они сами сде­лали некоторым образом служение свое свободным, служа не из притворного страха, а по искреннему расположению, пока прейдет неправда, упразднится всякое начальствование и власть человеческая, и будет бог всяческая во всех…

Весь человеческий род, жизнь которого от Адама до кон­ца настоящего века есть как бы жизнь одного человека, управ­ляется по законам божественного промысла так, что является разделенным на два рода. К одному из них принадлежит толпа людей нечестивых, носящих образ земного человека от нача­ла до конца века. К другому — ряд людей, преданных единому богу, но от Адама до Иоанна Крестителя проводивших жизнь земного человека в некоторой рабской праведности; его исто­рия называется Ветхим заветом, так сказать обещавшим зем­ное царство, и вся она есть не что иное, как образ нового на­рода и Нового завета, обещающего царство небесное. Между тем временная жизнь последнего народа начинается со вре-

мени пришествия господа в уничижении и [продолжается] до самого дня суда, когда он явится во славе своей. После этого дня, с уничтожением ветхого человека, произойдет та переме­на, которая обещает ангельскую жизнь; ибо все мы восстанем, но не все изменимся (I Коринф. XV, 51). Народ благочести­вый восстанет для того, чтобы остатки своего ветхого челове­ка переменить на нового; народ же нечестивый, живший от начала до конца ветхим человеком, восстанет для того, чтобы подвергнуться вторичной смерти. — Что же касается подраз­деления [того и другого народа] на возрасты, то их найдут те, которые вникают [в историю]: такие люди не устрашатся пред судьбою ни плевел, ни соломы. Ибо нечестивый живет ведь для благочестивого и грешник — для праведника, чтобы чрез сравнение с нечестивым и грешником человек благочестивый и праведный мог ревностнее возвышаться, пока достигнет конца своего…

Выдержки даны по изданию: Боэций. «Утешение фило­софией» и другие трактаты. — М., Наука, 1990. В скобках при­водится название трактатов и номера страниц, на которых на­ходится цитата.

Так вот, из всех вышеперечисленных [субстанций] не мо­жет быть личности, очевидно, у неживых тел… ни у тех жи­вых тел, которые лишены чувственного восприятия… Нако­нец, нет личности и в теле, лишенном разума и рассудка… Но мы говорим о личности человека, Бога, ангела.

Так вот, применительно к универсальным [субстанциям] нигде не может быть речи о личности; но только примени­тельно к единичным и индивидуальным…

Итак, поскольку личность есть только у субстанций, при­чем разумных; поскольку всякая субстанция есть природа; и поскольку, наконец, личность присуща не универсальному, а только индивидуальному, постольку определение лично­сти найдено: «Она есть индивидуальная субстанция разумной природы»… («Против Евтихия и Нестория», с. 170–171).