Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семантика современного русского сравнения. Лингвокультурологический анализ. Монография
.pdf
111
Несомненно, авторы используют богатые возможности сравнительных
конструкций для создания точной и ёмкой характеристики персонажа, действия,
события. При этом они могут как вводить в объектную область сравнения
грубые, вульгарные слова: Ты знаешь, что КПП – это лицо части, а у тебя оно
больше на задницу смахивает (т/с «Солдаты»), так и просто использовать
резкие выражения без явно выделяемых вульгаризмов, но не менее грубые: Не
видать тебе моей Нинки, как покойнику месячных (х/ф «Точка»).
Вульгарно звучат в тексте названия некоторых животных, они выглядят как
элементы, введённые с целью шокирования, привлечения особого внимания,
иногда – оскорбления: Вас давить надо, как гнид… (Л. Соболева. Будет ночь –
она вернётся…); Там мужики на тебя пялятся, как кобели (Ю. Шилова. Наказание красотой). В общем контексте современного словоупотребления использование подобных образов в УР или при её имитации не представляется чем-то
необычным, выбивающимся из общей картины. Наоборот, в художественных
произведениях авторы, вводя в речь персонажей вульгаризированные сравнения, стремятся следовать принципу жизненного правдоподобия. Выбираемый
образ призван прямо воздействовать на чувства реципиента, и в данном случае
воздействие оказывается предельно сильным.
Достаточно часто мы наблюдаем использование устойчивых сравнительных конструкций грубой экспрессии, которые не зафиксированы в большинстве
современных фразеологических словарей в силу сниженности окраски. Пример
из телесериала «Двое из ларца»: Опер из тебя как из дерьма пуля, но Волков те-
бе доверяет. Несомненен фразеологический характер сравнения: Ну ты шустрая, как электровеник… (с/м В. Моисеенко, В. Данильца). Появление новых
устойчивых сравнений демонстрирует открытость и динамичность системы
языковых единиц, её постоянное развитие. Переходя в устойчивые, сравнения
становятся элементами системы языка, они нацелены на трансляцию стереотипов национальной культуры следующим поколениям, поэтому их лексическое
содержание наиболее наглядно демонстрирует особенности и тенденции развития культуры.
О.С. Венёвцева говорит о том, что иногда «использование сниженной лексики можно считать своеобразным художественным приёмом». В языке писателя «впечатление непосредственности, изустного диалога с читателем создаётся
в значительной мере применением сниженных лексических элементов, которые
112
служат и для речевой характеристики персонажей…» (Венёвцева, 2006, 40).
Ещё более демократичен Г.Ф. Ковалёв: указывая на толерантное отношение к
бранной лексике великих русских писателей, он отстаивает право художников
слова на использование данной лексики в художественных произведениях в целях сохранения содержательности и образности текста (Ковалёв, 2004). Анализируя отобранный нами из языка современной ХЛ материал, мы не замечаем
достижения авторами с помощью вульгаризмов особых художественных целей,
не видим оперирования бранным словом как художественного приёма. В лучшем случае, цель автора – речевая характеристика, создание живой диалогичности речи, а чаще всего – просто грубое привлечение внимания читателя, приманивание его наиболее яркими и доступными средствами.
Жаргонные слова также становятся объектами сравнений, что соответствует общим тенденциям развития языка. Интенсивная демократизация языка в
сочетании с отменой цензуры привела к тому, что «потоки сниженной, жаргонной, а нередко и уголовной и нецензурной лексики вышли за пределы своей социальной среды и стали достоянием всех жанров, требующих экспрессии: художественных текстов, газетных и телевизионных репортажей, публицистических выступлений, политических дебатов» (Скляревская, 2001, 180). Общепризнано усиление в постперестроечный период воздействия культуры криминала
на язык и культуру современного общества. Общественные процессы последних десятилетий привели к тому, что сидящие в тюрьме люди не воспринимаются обществом негативно, имеют устойчивый имидж «настоящих мужчин»,
даже в детских фильмах выглядят сугубо положительными персонажами, а диски музыки в стиле шансон на порядок опережают остальные по продажам.
Это явление отразилось и на языке вообще и функционировании
сравнительных конструкций в частности. Речь в духе и стиле заключённых
становится отличительной особенностью многих героев художественных
фильмов и книг, даже не связанных с миром криминала. Например: Я б этих
законников давил, как гнид, волчар поганых (т/с «Егерь»); Не, я лучше буду
ночами щебёнку на стройку возить, чем под Воркутой на шару вкалывать
(О. Таругин. Тайна седьмого уровня).
Сравнения с объектами из сферы криминальной культуры в современном
языке также могут перейти в разряд устойчивых, традиционно воспроизводимых единиц языка. Например: Что ты орёшь, как потерпевшая? (Д. Донцова.
113
Фиговый листочек от кутюр). Самым активным новым устойчивым сравнением,
связанным с криминальной сферой, по нашему наблюдению, стало выражение
как лоха (развести, обуть, провести, кинуть); оно встречается в анализируемом
материале 8 раз. В «Википедии» данное понятие толкуется как «жаргонное
название наивного, простодушного человека». Приводятся следующие значения
слова в уголовном жаргоне: потеpпевший; жеpтва шулеpов; pазиня; бестолочь.
Слово часто объясняется как аббревиатура различных словосочетаний типа
«лицо, обманутое хулиганами» – якобы милицейское сокращение (Лох (жаргон), 2008). С этой этимологической легендой вполне сочетается устойчивое
выражение развести, как лоха. Примеры сравнений на основе данного слова
полностью соответствуют приведённым значениям: А почему подстрижен, как
лох? Тебе совсем не идёт (х/ф «Вечерняя сказка»); Не прав, слаб – меня разводят как лоха (г. «Комсомольская правда»). В данных сравнениях слово воспри-
нимается уже не как жаргонизм, а как вульгаризм, ругательство, так как «многие из подобных жаргонных элементов утрачивают свою социальную прикрепленность, становятся хорошо известными и употребительными в разных социальных группах носителей русского языка» (Крысин, 2000, 71).
Вообще семантика обмана часто репрезентируется с помощью жаргонного
сравнения: Конечно, меня развели, как девчонку (т/с «Возвращение Мухтара»);
Что ж ты, как пацан, прокололся? (х/ф «Нас не догонят»). Все зафиксированные примеры относятся не к стихии разговорной речи, а к сфере её имитации;
это подтверждает, что жаргонизация «находит отражение прежде всего в устноразговорной разновидности литературного языка, в непринужденной речи его
носителей при их общении со «своими», с людьми близкими и знакомыми. Однако многие жаргонизмы проникают и на страницы печати, в радио- и телеэфир» (Крысин, 2000, 70).
Субъект сравнения также может выглядеть «карнавально» (вызывающе,
намеренно грубо и т. п.). Например: Секс – это как велосипед: пока крутишь
педали, едешь (т/с «Бес в ребро»); Что-то не похоже, чтобы эти жлобы переодевались к завтраку, как английские лорды (т/с «Возвращение Мухтара»).
Нарочитое пренебрежение литературными нормами, так широко распространённое в различных сферах использования современного русского языка,
нашло отражение и в конструировании сравнительных конструкций, где отмечаются грамматические просторечия. Нарушаются чаще всего морфологиче-
114
ские нормы: …А некоторые как папы Карлы ишачат, убивцев по всей Москве
разыскивают (А. Маринина. Седьмая жертва). В данном, уже ставшем устойчи-
вым, сравнительном обороте нарушена норма несклоняемости ряда необрусевших имён существительных, в том числе и имён собственных. Построение
сравнительной конструкции вполне вписывается в структуру всего предложения, соседствуя с другой нелитературной формой убивцев. Просторечие – «третья культура», т. е. культура для народа (Маслова, 2004, 78). Для «третьей культуры» характерна особая массовость… Третья культура очень сильно «размывает» строгую норму, присущую литературному языку, и в результате мы отмечаем проникновение ненормативных вариантов в широкую общественную речевую практику (Маслова, 2004, 79).
Грамматические ошибки, явно допущенные намеренно, с юмористическими целями, иногда звучат достаточно удачно, в духе карнавализации: Степа-
новна, мы с тобой среди этих кроликов как две Маугли среди джунглей (т/п
«Аншлаг»); Ну, здрасьте! Прям как в аргентинском кине (т/с «В ритме танго»).
Говорящий при этом бравирует «неправильностями» в своей речи, стремится
подчеркнуть свою обособленность от вековых традиций русского литературного языка.
Подобные примеры демонстрируют, что понятие просторечия на современном этапе развития русского языка изменилось. Если ранее просторечием
называли речь необразованных и малообразованных людей, нарушающую литературную норму, то сейчас «просторечие неграмотных – явление уходящее»
(Кирсанова, 2002, 90), а в речевой практике мы всё чаще сталкиваемся с намеренным нарушением грамматики, введением в речь ненормативных слов и словоформ с экспрессивной целью.
Конечно, мы можем объяснить причины широкого проникновения вульгаризмов и просторечий в современный язык вообще и в ФСК сравнения в частности. К примеру, Л.П. Крысин пишет: «Изменения в литературном языке обусловлены… вхождением в публичную жизнь таких групп людей, которые в своих привычках и пристрастиях связаны с разного рода жаргонами и другими
формами нелитературной речи» (Крысин, 2000, 65). Как следствие происходит
«допущение в литературный речевой оборот таких средств, которые до недавнего времени считались принадлежностью некодифицированных подсистем
русского национального языка» (Крысин, 2000, 66). Использование грамматиче-
115
ских просторечий Я.И. Кирсанова, к примеру, считает даже оправданным:
«Присущая этим грамматическим формам экспрессия сниженности, непринуждённости, грубоватости (или даже грубости) делает их ничем не заменимыми в
определённых ситуациях речевой коммуникации средствами языкового выражения» (Кирсанова, 2002, 91). Но гораздо важнее понимания данных мотиваций
осознание того, что введение в сравнительные конструкции вульгарных и просторечных элементов нарушает литературную норму – грамматическую, стилистическую, этическую. Даже признавая во многих случаях оправданность данных нарушений задачами автора произведения, желанием придать карнавальный характер высказыванию, предельной экспрессивностью создаваемой фразы,
стремлением передать особенности живой разговорной речи, общими тенденциями развития языка и т. п., мы не можем безоговорочно принять их.
Нормативность – свойство, присущее и языку, и культуре. Поэтому нарушение нормы отмечается одновременно в обеих данных сущностях. Разрушая
языковую норму, говорящий разрушает и нормы культуры, и бравирование
данными нарушениями, гордое выставление их напоказ, на суд читателя, слушателя, придаёт им статус образцов речевого поведения, что никак не способствует улучшению того положения, которое складывается сейчас в русском
языке и в русской культуре. Е.А. Кукушкина отмечает, что в языке «концентрируются общественно выработанные нормы и предписания, следование которым
обеспечивает нормальное функционирование социума» (Кукушкина, 1984, 179).
В этом свете сознательное и активное обращение говорящего к просторечной,
вульгарной и жаргонной лексике при построении сравнительных конструкций
заставляет задуматься о характере современной языковой нормы, о том,
насколько она изменена чуждыми с точки зрения нормативности вкраплениями.
Чуждыми вкраплениями можно назвать и иноязычные элементы; рассмотрим далее их место в системе категории сравнения.
2.5. Новые заимствования в сфере лексики,
используемой в сравнительных конструкциях
Совершенно очевидным для современных лингвистов является активизация процесса заимствования лексики в современном русском языке. Приток заимствований особенно увеличился в 90-е годы прошлого века и продолжается в
116
наши дни. Это связанно с изменениями в политической жизни, экономике,
культуре и нравственной ориентации общества; большей открытостью нашего
общества по сравнению с предыдущими периодами; наличием тесных политических, экономических и культурных связей между нашим народом и другими
народами; объединительными тенденциями, наблюдаемыми в мире вообще; демократизацией современного общества и, как следствие, языка. Л.П. Крысин
отмечает такие социальные причины изменений, происходящих в языке: «Демократизация русского общества, деидеологизация многих сфер человеческой
деятельности, антитоталитарные тенденции, снятие разного рода запретов и
ограничений в политической и социальной жизни, «открытость» к веяниям с
Запада в области экономики, политики, культуры и др.» (Крысин, 2000, 63). Разумеется, влияние этих факторов на язык обычно осуществляется не прямо, а
опосредованно, хотя, по замечанию Л.П. Крысина, «на некоторых участках языка связь происходящих в нём изменений с изменениями в обществе проявляется
более отчетливо: так обстоит дело, например, с увеличением потока англоязычных заимствований» (Крысин, 2000, 64).
Наблюдается небывалая экспансия иноязычной лексики во всех областях: в
политике, передовых отраслях науки и техники, в финансово-коммерческой деятельности, в культурной сфере, медицине, области паранормальных явлений, в
современной музыке, молодёжной субкультуре, в бытовой речи и т. д. Как следствие, наблюдается обострение борьбы с заимствованиями, в газетах и журналах публикуются дискуссионные материалы об использовании иноязычных
слов.
Известно, что процесс заимствования никогда не был явлением отрицательным; напротив, он в разные периоды истории обогащал русский язык, делал
его ещё более ёмким, выразительным и развитым. При этом взятое извне перерабатывалось в языке, подчиняясь законам русской фонетики и грамматики,
правилам русского словопроизводства и семантической системы. Количество
заимствований всегда регулировалось внутренними законами языка, поэтому
поддерживался баланс заимствованной и исконной (в том числе полностью
освоенной заимствованной) лексики.
Иноязычные слова в русском языке издавна были предметом изучения и
обсуждения учёных, общественных деятелей, писателей, любителей русского
языка. Л.А. Введенская так комментирует этот интерес: «Учёных интересовало,
117
какое место занимают иностранные слова в словарном составе русского языка,
из каких языков больше всего заимствуется слов, в чём причина заимствования,
не засоряют ли иностранные слова родной язык» (Введенская, 2004, 99). В последнее время появился ряд лингвистических работ, посвященных изучению состояния русского языка в конце XX – начале XXI столетия и происходящих в
нём изменений вообще и процесса заимствования в частности. Это исследования «Русский язык конца ХХ столетия», публикации Л.П. Крысина, Н.Ю. Авиной, А.В. Величко, Е. Воеводиной и А. Курушиной, М.Н. Заметаниной,
Е.А. Казак, Т.С. Ковальковой, Н.В. Новиковой, А.С. Петухова, Г.Н. Скляревской, Б.Я. Шарифуллина и др.
В процессе освоения заимствованного слова в русском языке возникают
две противоположные по направлению тенденции. Первая состоит в том, что
слово полностью осваивается языком, и, по выражению Б.Я. Шарифуллина, «с
большим трудом удаётся его выявить, осознать как изначально «чужой» элемент не только простому носителю языка, но и специалисту» (Шарифуллин,
1997, 47). Вторая тенденция проявляется в стремлении выделить, сохранить
«отличное», «чужое», благодаря чему усиливается экспрессивность словоупотребления заимствованных слов.
Именно вторая тенденция для нас наиболее интересна, поэтому мы рассмотрим далее, с какими экспрессивными целями могут современные носители
русского языка использовать заимствованные слова в речевой реализации ФСК
сравнения, в первую очередь в качестве объектов (образов) сравнений.
Семантика сравнительных конструкций наиболее прямо связана с внеязыковой действительностью, однако новые заимствования используются в образной среде сравнительной конструкции не очень часто, примерно в 1 % случаев.
Уже само это скромное количество показательно.
Заимствования могут быть связаны с техникой, новыми явлениями, вошедшими в нашу жизнь в течение последних двух-трёх десятилетий. Это такие
слова, как компьютер, «Пентиум», тетрис, голограмма, виадук, лазер и т. п.
Например: Жизненная среда Токио всё больше напоминает внутренности ком-
пьютера (т/п «Новости») – сопоставление с компьютером именно Токио не
случайно, ведь Япония известна как наиболее компьютеризированная держава,
однако в этом сравнении привлекает к себе внимание слово-распространитель
внутренности, вносящее в образную структуру конструкции и во всю фразу от-
118
тенок сниженности, разговорности и вступающее поэтому в контраст с собственно объектом сравнения. Вообще заимствования в области техники являются наиболее обоснованными, так как отражают наметившуюся в наш век научно-технического прогресса тенденцию к созданию международной терминологии, единых наименований понятий, явлений современной науки, производства,
что также способствует закреплению заимствованных слов, получивших интернациональный характер.
Используются в качестве образов сравнений заимствованные слова из во-
енной области и правоохранительной сферы, называющие различные военные
сооружения, оружие, технику: кевлар, напалм, блокпост, стингер и под.
Например: Слёзы жгучие, как напалм (п. гр. «Запрещённые барабанщики»). Несложно понять, что обилие таких образов напрямую связано с затяжными внутренними конфликтами, в которых принимает участие наша страна, в связи с чем
в область военных отношений и охраны правопорядка втянуто много людей, как
военных, так и гражданских. Военные образы позволяют сделать повествование
более динамичным, в них экспрессия заимствованного слова сочетается с энергией оружия: А сейчас пулей в зал, стингером (т/с «Кадетство»).
Изменения в экономике, новшества в финансово-экономической деятельно-
сти также отразись на выборе носителем языка объекта сравнения, поэтому в современных сравнениях фигурируют слова бизнес, бизнес-леди, коммивояжёр и т.
п. Например: В любви, как в бизнесе, ленивые счастья не получают (г. «Моя се-
мья», Г. Белозуб). Экономические успехи или неуспехи становятся показателем
ценности личности, способом быстро и понятно для адресата речи оценить героя:
Мужчина под пятьдесят, невысокий и лысоватый, с некой суетливостью в движениях, чем напоминал мелкого коммивояжёра (А. Бушков. Дикарка).
Заимствования из среды быта, названия бытовых предметов, вошедших в
обиход в последнее время (попкорн, кока-кола, круассан, хот-дог, «Пепси-
лайт», гамбургер, стринги, конструктор «Лего», пазлы, петарды, памперсы и
т. п.), обычно используются для создания сравнительных конструкций в устной
речи или её имитации: Да мы вас порвём, как кожаные стринги (т/с «Счастливы вместе»). В этих сравнениях реализуется житейский опыт носителя языка,
проявляются фоновые знания о называемых объектах. Мы не можем полностью
согласиться с замечанием Л.П. Крысина: «Русская обиходная речь вообще не
испытывает сколько-нибудь заметного наплыва иноязычных слов» (Крысин,
119
2002, 6), так как в отобранном нами материале конструкции с заимствованиями
встречаются в бытовой речи или её имитации даже чаще. Дело, скорее, в другом: те заимствования, которые проникают в сферу быта, обиходной речи, осваиваются значительно быстрее, чем заимствования в другие сферы, поэтому их
использование выглядит органично, естественно, в том числе и в образной
структуре сравнительных конструкций. Функционирование в бытовой сфере –
лучшее подтверждение освоенности слова, ведь здесь оно используется в речи
людей разных профессий, возрастов, уровня образования и т. п. Например, ребёнок, заявляя маме: Если бы твой суп был вкусный, как хот-дог… (УР), рассчитывает наконец-то объяснить ей, почему он не хочет супа, и использует для этого самый доступный и убедительный в его понимании образ.
Новые явления из области медицины, здоровья также представлены в
сравнительных конструкциях, например: И это на меня подействовало, словно
допинг (С. Лукьяненко, В. Васильев. Дневной Дозор). Надо отметить, что вни-
мание говорящего сконцентрировано больше на психическом, чем на физическом здоровье, поэтому термины из области психических нарушений (эксгибиционист, пироман, клептомания, клаустрофобия, паранойя и под.) фигурируют
во многих сравнениях, например: У По была слишком неустойчивая психика,
давать таким особые способности – всё равно что пироману подарить канистру с напалмом (С. Лукьяненко. Ночной Дозор). С помощью этих образов
можно наглядно проиллюстрировать особенности поведения характеризуемых
персонажей, подчеркнув их поведенческие отличия и даже намекнув на неадекватность.
Заимствования могут быть из области культуры, кино, прикладного искусства, области СМИ, досуга и развлечений; в них фигурируют слова: бэтман,
оригами, суперблокбастер, пейнтболист, папарацци и т. п. Например: Как оригами, сложен ты (С. Вдовикина); Быстро! Бэтманом полетел! (х/ф «Здрав-
ствуйте, я ваша крыша»). Использование данных образов свидетельствует об
изменениях в концептосфере языковой личности, включении в круг прецедентных текстов новых составляющих.
В сравнениях из области паранормальных явлений также часто фигурируют заимствованные слова: аура, вуду и т. п. Например: Глаза у этого субъек-
та были белые, как аура младенца (С. Лукьяненко, В. Васильев. Дневной Дозор). В последнее время эти явления так прочно вошли в нашу жизнь, в обиход,
120
стали настолько неотъемлемой частью воззрений языковой личности, умело
поддерживаемых СМИ, что сравнения с данными объектами очень органичны.
С точки зрения реализации человека в языке нас в первую очередь интересуют цели, стоящие перед языковой личностью, вводящей в используемую
ею сравнительную конструкцию заимствованное слово. Можно отметить следующие:
1. Желание создать необычный, оригинальный образ, при этом заимство-
ванные слова часто используются немотивированно, их семантика не важна для
говорящего, главное – удивить, соригинальничать, привлечь внимание. Например: Голограммами мечты / Ночь меня зовёт (п. Г. Лепса). Подобное использование встречается в рекламе, задача которой – акцентуализация достоинств
описываемого объекта, в том числе с помощью приёма сравнения: Массивный
козырёк виадуком нависает над столоподобной панелью приборов (ж. «Автомир»). Язык рекламы вообще является объектом пристального внимания разнообразных специалистов. Н.В. Исаева пишет: «Исследования печатных рекламных объявлений последних лет убеждают в том, что не последнее место в этом
занимает использование новых слов, привлекательно звучащих, несущих элемент «свежести», необычных в графическом оформлении» (Исаева, 2007, 55).
При этом главное – не следовать слепо моде, употребляя заимствованные элементы, не зная их точного значения, а в сравнительных конструкциях – не подразумевая логического обоснования образа.
2. Авторская оценка персонажа или факта. Например, М. Задорнов, описы-
вая европейский город, использует сравнение: У них дома покрашены, как кон-
структор «Лего», подчёркивая таким образом в своей обычной манере негативное отношение к одинаковости, излишней благополучности жителей Запада.
3. Конкретизация, уточнение описываемого явления, реалии, факта: Есть
поговорка: набились как в тетрисе (т/п «Главный герой») – носитель языка ис-
пользует отсылку к языковому факту существования поговорки с заимствованным словом для того, чтобы подтвердить свою мысль, придать весомость фразе,
хотя на самом деле существование такой поговорки ещё не является языковым
фактом.
4. Ирония, создание юмористических описаний. Например: За двумя сто-
лами, сплошь уставленными всевозможной офисной аппаратурой и похожими
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]