Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семантика современного русского сравнения. Лингвокультурологический анализ. Монография
.pdf
101
устойчивые сравнения: человек – рыба: Мне здесь очень приятно, удобно, я чув-
ствую себя как рыба в воде (т/с «Агентство алиби»); человек – слон: Я здоровая, как слон (т/п «Пусть говорят»); человек (чаще женщина) – лошадь: У него
были проблемы с работой, а я пахала как лошадь (т/п «Без комплексов»); чело-
век – белка: С самого утра я кручусь как белка в колесе (реклама); человек –
вол: Девочка нам поверила, она работает как вол (т/с «Ландыш серебристый»);
человек – осёл: Ну что ты упрямая как осёл? (т/с «Тайны следствия-2»); человек – свинья: Каждый вечер пьяный, как свинья, швырял в меня и повара стре-
лы из дартса (Д. Донцова. Фиговый листочек от кутюр).
Клишированность, устойчивость проявляется лишь на смысловом уровне, а
грамматическая форма сравнительной конструкции может значительно меняться. Например, известное сравнение жизнь как сказка предстаёт в следующих
формах: История их любви была похожа на сказку (д/ф «Вне закона»); И мне
радостно, что мою жизнь можно сравнить со сказкой (О. Маскаев, инт.); Его
жизнь как сказка, но с плохим концом. 49 лет Майклу Джексону (т/п «Другие
новости») и т. п.
Интересно, что в современном языке постоянно появляются и закрепляются новые устойчивые сравнения, которые даже не сразу успевают фиксировать
словари: быстрый как электровеник, развели как лоха и под. Среди устойчивых
сравнений формируется группа, основанная на апелляции к ПТ. Например,
сравнение работать (пахать) как папа Карло: Я работаю, как папа Карло, а
ты шлюх снимаешь! (т/с «Понять. Простить»).
Человеку свойственно одновременно и стремление к уподоблению, и потребность в творчестве, что объясняет наличие в исследуемом нами материале
немалого количества как устойчивых языковых сравнений, так и ярких авторских – 77,5 %. Хочется отметить, что при создании сравнения контраст между
языковыми и авторскими формами и образами наиболее ярок. Как считает
М.В. Румянцева, «проблема языковой картины мира теснейшим образом связана с проблемой сравнения как одним из способов её создания, так как сравнение
отражает одновременно национальные стереотипы мышления и индивидуальный взгляд на окружающий мир, являясь отражением оппозиции человек –
окружающий мир» (Румянцева, 2007, 10).
И всё же высокая частота обращения языковой личности к устойчивым
сравнениям несомненна: как минимум, каждая пятая конструкция – эталонного
102
типа. Этот факт и его причины можно оценить двояко: положительно – как
умение говорящих использовать богатый словарный запас русского языка, поддержание языковых традиций; и отрицательно – как путь к однообразию ассоциаций, показатель несостоятельности автора в создании оригинальных собственных образов. Двойственность подхода к употреблению языковой личностью устойчивых сравнительных конструкций мы видим в исследованиях различных учёных. К примеру, А. Щедрецов в одной из Интернет-публикаций отмечает: «Воспроизведение одного и того же содержания в одних и тех же формах, с одними и теми же интонациями подтачивает и разрушает саму творческую способность, при этом деградация каждой отдельно взятой языковой личности ведёт к снижению творческого потенциала нации» (Щедрецов, 2008).
В действительности же, употребление языковой личностью устойчивой
сравнительной конструкции можно оценить как положительное или отрицательное только с учётом разнообразных факторов: места употребления (типа
текста), намерений говорящего, наличия трансформаций и т. п.
Как отрицательное это явление может быть оценено, к примеру, в банальных
с точки зрения языка текстах песен многих популярных групп (например, группы
«Руки вверх») или в клишированных текстах «жёлтой прессы» (например, в газете
«Окна»), часто в рекламе: Ваши волосы как шёлк. Иными словами, те случаи, когда
говорящий использует устойчивое сравнение, не осмысливая и не переосмысливая
его, автоматически, в то время как ситуация требует от него яркости, неклишированности языка, демонстрируют его языковую «леность», отсутствие стремления к
самостоятельности при создании образного фона текста.
Положительные моменты использования устойчивых образов в сравнительных конструкциях (связь с традициями языка, владение историческими запасами его фразеологии) мы видим, во-первых, в самом обращении к данным
языковым знакам. В языке нет жёсткой границы между тем, что было раньше, и
тем, что есть сегодня. Чаще всего, используя устойчивое сравнение, говорящий
не осознаёт, что в этот момент он прибегает к традиционным, историческим
пластам языка, что это сравнение уже звучало в течение десятков и сотен лет.
По сути, устойчивые сравнения являются разновидностью прецедентного феномена, а отсылка к прецедентным текстам ориентирована не на обычную коммуникацию, она имеет прагматическую направленность, выявляя культурный
103
уровень языковой личности, её глубинные свойства, обусловленные целями,
мотивами, ситуационными интенциями.
Кроме того, обращение к устойчивым сравнениям ценно с точки зрения
осознания национальных различий между людьми. Е.Е. Королёва отмечает по
этому поводу: «Сравнение представляет особый интерес не только для синтаксистов и ономасиологов, но и для этнолингвистов, психолингвистов и культурологов, так как отражает одновременно национальные стереотипы мышления и
индивидульный взгляд на окружающий мир, являясь отражением оппозиции
человек – окружающий мир» (Королёва, 2003, 156). Устойчивые фразеологизированные сравнения несут в себе эмоциональный опыт человека, в них отражаются и сохраняются тонкости культуры того или иного народа; их можно рассматривать как ценнейший источник сведений о культуре, мировоззрении, менталитете языковой личности, другими словами – как культурный код нации.
И, конечно, особенно ценно использование говорящими устойчивого сравнения в тех случаях, когда авторы оживляют, распространяют, каким-либо способом трактуют известные, постоянные образы. А встречается такое явление
достаточно часто, примерно в 10 % анализируемых нами устойчивых сравнений. Например: И что? – тихо спросил меня напрягшийся как струна… перена-
прягшийся, как готовая лопнуть струна, майор (О. Таругин. Тайна седьмого
уровня). Желание переосмыслить устойчивый речевой оборот – ярчайшее проявление креативности языковой личности, а «креативность, рождающаяся в
рамках моделирования и нарушения правил, вследствие этого устанавливающая
новые правила в виде исключения из правил, представляется важным фактором
в жизни языковой личности» (Тхорик, 2005, 45).
Оценивая творчески изменённые устойчивые сравнения, А. Щедрецов пишет: «Обе возможности – буквального и художественно трансформированного
воспроизведения устойчивых конструкций – заложены в языке и речи, но задумываться над исторически сложившимся материалом, верифицировать и варьировать его как-то не принято» (Щедрецов, 2008). Автор категорически заключает, что «потребность игры, желание повторять не повторяясь, даже при самом
убедительном приглашении к творчеству никогда не станет явлением массовым» (Щедрецов, 2008).
Согласиться с этим утверждением мы не можем – каждая десятая устойчивая сравнительная конструкция из отобранных нами подверглась тем или иным
104
изменениям. Устойчивые сравнения, использованные авторами в тексте с модификацией внешней формы, могут в разной степени отличаться от исходных
сочетаний. В любом случае это уже не воспроизводимая единица, каковой была
исходная, а авторское, можно сказать, окказиональное образование. Рассмотрим
виды изменений.
1. Распространение устойчивого оборота встречается особенно часто.
Обычно оно способствует конкретизации образа, усилению стёртой семантики
и эмоциональности клишированного сравнения. Например: И ты будешь све-
жа, как роза ранним утром (ж. «Cosmopolitan»); Да я спокоен, как 33 удава! (т/с
«Счастливы вместе»). Если распространяющий сравнение элемент вставляется в
середину оборота, то мы имеем дело уже не с распространением, а с расщепле-
нием: Словно прекрасная музыка, звучат созданные им на льду образы (т/п
«Ледовое шоу»).
Вставка может быть способом оживления фразеологизма, его компоненты
в этом случае предстают уже не как раз и навсегда соединённые, спаянные, а
как слова языка, способные употребляться более свободно. Например: Татьяна
вспыхнула, как живой факел (д/ф «Отравленные ревностью»).
Функция уточнения, конкретизации часто становится причиной добавления
слов во фразеологизм: Третий лежал вниз лицом: красный как свежесваренный
рак, похожий на человека с заживо содранной шкурой (Ю. Никитин. Трое в
песках). Здесь автор стремится создать более точное, живое описание внешнего
облика персонажа, тело которого обожжено кипящим маслом, и уточняет ФЕ со
значением цвета (красный как рак) словом, указывающим на причину появления такого цвета.
С помощью добавляемых элементов, распространяющих какой-либо компонент устойчивого сравнения, автор может подчеркнуть и усилить значение
заложенного в нём преувеличения: Время утекает как вода, / Как вода сквозь
пальцы (п. Г. Лепса). Особенно справедливо данное наблюдение, когда сравне-
ние распространено значительно и даже частично переосмыслено. Например:
Напряжённый сюжет напоминает до предела натянутую струну, которой
суждено лопнуть в самый неожиданный момент (каталог «Мир книги») –
сравнение создано на базе оборота натянут как струна.
2. Усечение устойчивого сравнения относится к лексическим трансформа-
циям и выражается в сокращении количества слов в нём. При этом может со-
105
кращаться как субъект, так и объект сравнения. Например: Ластик сидел в своей
карете, как истукан – блюл перед поляками государеву честь (Б. Акунин14. Дет-
ская книга) – усечение субъекта в сравнении застыл как истукан.
Усечение может коснуться словообразовательных элементов в структуре
компонентов сравнения. Например: Он пришёл, как ясное солнце... (т/п «Давай
поженимся!») – на базе оборота как ясно солнышко.
3. Замена каких-то компонентов устойчивого оборота, как и усечение, мо-
жет касаться и субъекта, и объекта конструкции. Например: Швейцарский
трейдинг пролетит как фанера над Киевом в следующем году (т/п «Новости») –
замена слова в объекте сравнения; Автомания... Человек меняет машины как
перчатки (т/п «Доброе утро») – замена субъекта, в исходном обороте как перчатки меняют женщин. Замена компонентов может сочетаться с описанным
выше расщеплением ФЕ, добавлением новых слов: Двое звероватых с трудом
подняли под руки третьего, двигались как застывающие в ночной холод мухи
(Ю. Никитин. Трое в песках) – из ФЕ как сонные мухи.
Одна из целей замены слова – уточнение: Да ты как сыр в ма… – он пере-
хватил трубку другим ухом, – ты как сыр в масле будешь жить! (Т. Толстая).
Заменив слово кататься на жить в ФЕ как сыр в масле кататься, автор более
точно и кратко описывает происходящее.
Замена элемента устойчивого оборота может также быть связана с грамматическим вариантом употребления слова: Старуха настороженно рассматри-
вала незнакомца подслеповатыми глазами, лицо ее напоминало печеное яблоко
(Ю. Никитин) – изменён фразеологизм лицо как печёное яблоко. Ещё пример: Я
буду вертеться по земле со своим мотоциклом, как... как... как белка с колесом!
(т/с «Счастливы вместе») – изменение предложно-падежного сочетания в колесе
на с колесом придаёт обороту совсем другой смысл и приближает его к каламбурной модификации.
4. Каламбурные преобразования устойчивых сравнений относятся к се-
мантическим изменениям. Есть тексты, в которых каламбурных употреблений
фразеологизмов не встречается вообще, например, произведения В. Токаревой,
Т. Поляковой, А. Бушкова и нек. др. авторов. В ряде текстов ФЕ обыгрываются,
но не очень часто: у Н. Первухиной, А. Белянина, Ю. Никитина и др. И только у
одних авторов, работающих в паре, А. Жвалевского и И. Мытько, мы нашли ис-
14
Признан Минюстом России лицом, выполняющим функции иностранного агента.
106
ключительный интерес к данному виду каламбура, как, впрочем, и к другим
средствам создания комического. Произведения этих авторов («Порри Гаттер и
Каменный Философ» и «Личное дело Мергионы»), написанные как подражания-пародии на всемирно известные романы Джоан Кэтлин Ролинг о Гарри По-
тере, отличаются прекрасным стилем, юмором и языковой игрой в традициях
лучшей русской юмористической литературы.
Один из обычных способов обыгрывания слова заключается в том, что оно
может быть понято в другом смысле, в его основном или одном из дополнительных значений. Если слово входило в ФЕ, то происходит разрушение неразложимого по смыслу словосочетания или его неожиданное переосмысление.
Например: У них вот убийства раскрываются, как бутоны весной (т/с «Тайны
следствия») или Я спал как ребёнок. То есть просыпался каждые два часа и
орал как резаный (Интернет). При этом юмористическое звучание совсем не-
обязательно: Татьяна Матвеева боялась Леонида как огня. Она и погибла от
огня (д/ф «Отравленные ревностью»).
Каламбур может также быть следствием таких названных выше трансформаций, как распространение или замена какого-то из компонентов устойчивого
сравнения. Примеры: Вот ведь прилип, как банный лист к заднему месту
(А. Белянин. Тайный сыск царя Гороха) – распространено и обыграно выражение прилип как банный лист; Вода в Москве-реке будет как парное молоко:
жирная и с пенкой (т/п «КВН») – подменено основание тёплый устойчивого
сравнения вода тёплая как парное молоко. Добавляемый компонент может служить для уточнения и быть одновременно элементом языковой игры: Но она
только смеялась и пела: «У любви, как у пташки Совиный Попугай крылья,
поймать ее может только ловкий охотник!» (А. Жвалевский, И. Мытько. Лич-
ное дело Мергионы).
Если в предложении употреблены два фразеологизма, то часто происходит
контаминация двух ФЕ с целью создать каламбур. Как правило, значения этих
объединяемых фразеологических словосочетаний никак не связаны друг с другом. Именно на неожиданность подобного сближения и рассчитан комический
эффект. Соединяемые фразеологизмы могут иметь общее слово, и, хотя их значения совершенно различны, они легко объединяются: …Уже била дрожь,
крупная, как чечётка (А. Жвалевский, И. Мытько. Личное дело Мергионы) –
соединены обороты бьёт дрожь и бить чечётку.
107
Часто оживление устойчивых сравнительных конструкций служит для создания юмористических характеристик персонажа: Он будет круче фабержо-
вых яиц (с/м Е. Шифрина). Новое слово в структуре ФЕ может изменить его до
неузнаваемости, полностью заменив эмоциональную окраску с грустной на
смешную: Бледный, как смерть от обезвоживания, Мордевольт, взявший себе
второе имя – Враг Волшебников (А. Жвалевский, И. Мытько. Порри Гаттер и
Каменный Философ).
К изменённым, трансформированным сравнениям мы не относим те примеры, когда говорящий неудачно, возможно, забыв исходную форму, меняет
внешний вид оборота: Слякоть в декабре как нож по сердцу миллионам люби-
телей лыжного спорта (т/п «Другие новости») – правильно: как нож в сердце.
В любом случае, оживлённое сравнение представляет собой игру с языком,
в которую с удовольствием вступает автор и в которую он при этом вовлекает
реципиента. Последний становится участником этой игры, соучастником творчества, так как ему хорошо были известны исходные сравнения и, бесспорно,
интересно, что новое на их материале удалось создать автору.
Итак, со всей яркостью отражая особенности менталитета нации, устойчивое сравнение концептуализирует существенный объём знаний человека об
окружающей действительности, а также отношение последнего к её фрагментам; одновременно участвует в трансляции национальных эталонов и стереотипов от поколения к поколению и представляет собой прекрасную базу для проявления языковой личностью своих творческих потенций.
2.4. Вульгарные и просторечные лексические элементы в системе
средств выражения категории сравнения
как результат демократизации современной русской речи
Именно на лексическое наполнение сравнений оказывает наибольшее вли-
яние общество, наблюдаемые в его культуре изменения. Ещё Э. Сепир отмечал,
что «наиболее отчётливо отражается физическая или социальная среда в словарном составе языка» (Сепир, 1993, 272). Лексическая система современного
языка значительно подпитывается вульгарными и просторечными элементами.
Л.П. Крысин отмечает: «В последние десятилетия русский литературный язык
испытывает сильнейшее влияние жаргонной и просторечной языковой среды, и
108
не последнюю роль в этом влиянии играют миграционные процессы: перемешивание разных слоёв населения, отток сельских жителей в города, усложнение
социального состава горожан, интенсификация общения между представителями разных (в том числе и по своим языковым навыкам) групп и т. п.» (Крысин,
2002, 3).
Процессы активного проникновения просторечия и жаргонизмов в систему
современного русского языка отразились на характере фигурирующей в ФСК
сравнения лексики. Одной из ярчайших характеристик современного лингвокультурного пространства является транкультурация, или тенденция к культурным диффузиям, связанным, в частности, с экспансией той или иной социальной группы. Современное российское общество представляет собой великое
разнообразие исторически сложившихся социальных общностей, культура которых постоянно взаимодействует. При этом под влиянием каких-либо исторических процессов воздействие на общую культуру какой-либо субкультуры может ослабевать или усиливаться.
Кроме того, функционирование жаргонизмов и просторечий в образной
среде сравнительных конструкций можно оценить как одно из проявлений
«карнавализации» в современном русском языке.
Идея всеобщей «карнавализации» языка была высказана ещё М.М. Бахтиным,
однако сама «карнавализация» в полной мере проявилась именно в современном
языке – языке рубежа XX-XXI веков. В.Г. Костомаров и Н.Д. Бурвикова отмечают:
«Переломный, кризисный момент в жизни российского общества тут же был отражён языком. Карнавализация окружающей действительности стимулировала
карнавализацию языка» (Костомаров, 2001, 7). А.А. Одноволова определяет карнавализацию как «праздник дураков, карнавал, во время которого стирается разграничение актёров и зрителей (в нашем случае это антиномия «говорящего» –
журналиста, проводника культурной и правильной речи в массы – и «слушающего», потребителя массовой информации)» (Одноволова, 2006, 126).
Среди проявлений «карнавализации» можно отметить: активное использо-
вание в публичной речи внелитературных элементов языка: диалектизмов, жаргонизмов и просторечий; регулярное использование неосвоенных заимствований; намеренное нарушение литературных норм, с искажением ударений, произношения, образования словоформ, построения предложений и т. п.; включение в речь бранной лексики различных степеней запретности – от вульгаризмов
109
до нецензурной лексики; использование многочисленных окказионализмов,
подчас неумело образованных, не оправданных контекстом и ситуацией.
Разноуровневые сравнительные конструкции, являясь важнейшим элемен-
том системы выразительных средств русского языка, живо отреагировали на
появившуюся в языке постсоветского периода тенденцию ко всеобщей «карнавализации».
Чаще всего сравнительная конструкция приобретает «карнавальный» ха-
рактер за счёт используемых при её создании объектов. Особенно показательны
в этом отношении объекты сравнения, связанные с сексом, половыми отношениями. Например: …Она сейчас была невменяема, …как нимфоманка, с кото-
рой слезли за миг до оргазма (С. Лукьяненко. Ночной Дозор); Она… была… синяя, хи-хи!.. Как член девственника (Ю. Никитин. Зачеловек); …Фаллосообразный памятник дружбе народов (О. Маркеев. Чёрная луна).
Использование образов, связанных с половой сферой – нарушение культурной универсалии. По В.А. Масловой, культурные универсалии – «это общие
для всех культур элементы…, важные для культуры и традиции фрагменты действительности, представленные в художественном тексте» (Маслова, 2004, 52).
Одна из наиболее явных универсалий – сексуальные табу. Атмосфера сексуальной распущенности и вседозволенности не могла не затронуть сравнительные
конструкции. С карнавальной лёгкостью авторы шутят на сексуальные темы,
бравируя объектами публичный дом, импотент, нимфоманка, оргазм, презер-
ватив, проститутка, секс, соски девственницы, сперматозоид, член девственника, фаллос и т. п. Мы уже и привыкли к подобным словесным построениям за
несколько лет, прошедших после отмены всяческой этической цензуры в публичной речи. Однако некоторые конструкции шокируют даже искушённого читателя: Я смотрю, моя известность достигла и этого захолустья... Это ме-
лочь, но приятная, всё равно что мимолетный минет... (А. Бушков. Дикарка).
Впрочем, шокировать словом – одна из целей языка, подвергшегося процессу
«карнавализации»…
Представление в сравнительной конструкции фривольного субъекта или
образа, проведение ассоциации на грани приличия становится возможным в
языке масс-медиа, если данный образ не назвать прямо, а выразить как-то иначе: описательно, иносказательно. Например: Глаза Анны Семенович, как её про-
чие достоинства, потрясают внимание зрителей и продюсеров (т/п «25 краса-
110
виц шоу-бизнеса»). В данном случае сравнение совмещено с симфорой, так как
в нём опущено название предмета, с которым сравнивается, и образ ощущается
как чистое художественное представление. Симфора лежит в основе загадок и
вообще похожа на загадку, где предмет, о котором говорится, зашифрован. То,
что предмет прямо не назван, опять-таки привлекает внимание адресата речи,
вызывает у него желание разобраться, понять и, кроме того, выполняет юмористические цели.
Физиологические оправления человеческого организма, описываемые подробно, «со вкусом», также вводятся в тексты как объекты сравнений: Я просил
тебя дать ответ на обычный вопрос, а тебя несёт в приступе словесной диареи, жидкие слова льются из тебя, как разведённое мочой дерьмо из канализационной трубы (А. Плеханов. Граница джунглей). Шокирующий характер по-
добных образов несомненен.
Огромное внимание читателей и слушателей неизменно привлекают к себе
объекты, включающие вульгаризмы, в большей или меньшей степени грубые
ругательства: Стоп, стоп, ну чо ты вихляешься, как глист какой? (т/с «Большие
девочки»); Проболтается всю жизнь, как кусок дерьма в проруби – мелкие па-
кости, мелкие благости… (С. Лукьяненко, В. Васильев. Дневной Дозор); Она
одевается хорошо, дорого. А красится, как курва! (Л. Соболева. Будет ночь –
она вернётся…); Он богатый был, как сука, а жениться не хотел (А. Маринина. Чужая маска); Сияешь, как бычьи яйца (В. Платова. Эшафот забвения).
Чаще всего сравнения с данными образами вводятся авторами в реплики персонажей книг или телесериалов и имеют целью оскорбить одного из героев: Холо-
дильник пустой, как Светина башка (т/с «Счастливы вместе»). Мы видим, как в
ХЛ граница между нормативным и ненормативным становится все более зыбкой, трудноуловимой. При этом ненормативная лексика становится зачастую не
просто допустимой, но даже «стилистически оправданной и эстетически заданной некоторыми современными писателями» (Попова, 2001, 151). У некоторых
авторов есть даже свои излюбленные образы, А. Маринина, к примеру, очень
часто использует в сравнениях слова дурак, дура: Мне всё не верится, я как дура
на своём стою… («Седьмая жертва»). И хотя данный вульгаризм в указанном
употреблении теряет часть своей экспрессии грубости, он по-прежнему выглядит как карнавальный элемент на странице печатного текста.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]