Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
вязанностей – вот его характерные черты. Но что же мы видим?
Человек встает в 6 час. утра и работает на заводе до 6 час. вечера,
а иногда и дольше; когда теряет место, делается нервным и раздражительным, так как праздность не его сфера; перехватив письмо
измены, носится с ним повсюду и всем рассказывает о своем горе;
когда же, наконец, женщина, с которой он живет, покидает его, он
простаивает целые дни под ее окнами, чтобы хоть мельком взглянуть на нее. Это ли альфонс!..
Мне не придет в голову говорить, что все, что мы знаем о
нем, доблестно и похвально, – это была бы смешная крайность;
но и говорить, что человек, сменивший нескольких любовниц,
сдавший ребенка в воспитательный дом, – злодей, способный
на все, даже на убийство, – это тоже крайность, и крайность
печальная.
Если из того, что мы знаем об Укшинском, нельзя сделать
никакого вывода о его развращенности, то, несомненно, мы
можем вывести некоторые свойства его характера. Прежде
всего мы усматриваем склонность привязываться душевно,
идеализировать свои связи, мечтать, верить и глубоко страдать при разрывах. Это человек, во все вкладывающий свою
душу. Вместе с тем он человек крайне впечатлительный: потеря места, измена любовницы – все это живо и глубоко на него
действует и выражается в порывах. С письмом Дальгаммера
он бегает всюду, плачет о своей судьбе, грозит убить и Мезину и Дальгаммера. Затем эти порывы проходят, и он в бессилии валяется в ногах у той же Мезиной. Наконец, это человек
несамостоятельный, ему всегда нужна моральная опора и поддержка. Ни радостей, ни печалей он не умеет переживать один.
Ему необходимо делиться с кем-нибудь: с матерью, с товарищем, с прежней любовницей –все равно с кем, лишь бы не быть
одному со своим горем. Все эти качества ничуть не изобличают в Укшинском Мефистофеля, спокойно улыбающегося людским скорбям, а, наоборот, рисуют человека, который сам
бьется в паутине страстей и не может вырваться. Это не хищ-
321
ник, не коршун, это существо, при первом ненастье бессильно опускающее мокрые крылья. Все эти сжатые кулаки, грозные слова,
обещания раскрошить – это те вершины, до которых языком достигают слабые люди; в дело их слова никогда не переходят. Слабый человек всегда немножко паяц в своем гневе и не забывает
заботиться о производимом им эффекте. Кричит, мечется, рассыпает громы! Но вот пришло время действовать, и он ни на что не
способен; оказывается, что в этой беготне, в этом кудахтаньи изошли все те силы, вся та энергия, которую сильный человек бережет
на один удар.
Уж куда более сильной натурой представляется мне рядом с ним Мезина. Холодно и спокойно бросает она Укшинского, когда он в материальном отношении делается ей бесполезен. Когда, заливая свое горе вином, он вместе со своим скарбом пропивает и ее швейную машину, ту самую машину, которую он выкупил месяц назад, она не дрогнула заявить против
него обвинение в краже. После этого у нее хватает духа идти к
матери Укшинского и вытребовать от нее квитанцию ломбарда, а когда Укшинский ее просит прекратить возбужденное
обвинение, у нее не находится для него ни одного слова утешения. В то время, когда он после разрыва, надеясь на возможность восстановить порванные отношения, простаивает
днями у нее под окнами и ищет случая видеть ее, чтобы сказать два-три слова, – она уже хладнокровно начинает закреплять свое будущее счастье с Дальгаммером.
17 августа Мезина от него уехала; 26-го числа, через 9 дней,
была роковая развязка. Первые шесть дней он, как мы знаем,
метался и добивался как будто чего-то, но затем с ним произошла перемена, он перестал преследовать Мезину, перестал
надоедать матери с излиянием своих бед, уехал к своей бывшей
любовнице Галкиной и пробыл у нее три дня вплоть до рокового
вечера.
Что же произошло с ним? Уж не обдумывать ли убийство
Мезиной отправился он к Галкиной? Конечно нет! Для жела-
322
ния убить нужны же серьезные мотивы, нужна высшая степень
вражды, ревности, озлобления, нужен подъем всех сил человеческих, подъем, доходящий до пароксизма. Мысль должна усиленно
работать и работать в одном направлении.
То ли видим мы на деле? Как раз наоборот. Упадок всяких сил – и физических и умственных, ослабление интереса ко
всему окружающему: он уже не следит за Мезиной, не ревнует, даже не думает ни о ней, ни о злополучной машине, он болен, он бредит, но в бреду его Мезина не фигурирует. За все
три дня, как удостоверяет Галкина, он ни разу не вспомнил о
Мезиной. После чрезмерного подъема наступила реакция –
полный упадок психической жизни. Всякие желания притупились, сильные головные боли (о которых показывала Галкина) делают его жизнь несносной, мысль вяло переходит от неудач в прошлом к беспросветному будущему. Он переживал
часы, когда человеку хочется бежать неизвестно куда, исчезнуть, когда мозг отрадно отдыхает на мысли о смерти, о самоубийстве... И Укшинский говорил Галкиной: “Скоро, скоро уеду, а куда – узнаете из газет”. Так обыкновенно говорят
люди, которые имеют мысль о самоубийстве, но не доводят ее
до исполнения. Им достаточно поговорить на эту тему, заинтриговать других, пойти в уединенное место, посмотреть на воду
реки. Окунуться мысленно в холодные ее волны, чтобы затем
опять почувствовать тяготение в жизни.
В таком состоянии духа Укшинский распрощался вечером 26 августа с Галкиной и, накинув свой резиновый ïëàù,
направился к Большой Неве.
На углу 6-й линии и набережной, там, где находится цветочный магазин, в котором служит Дальгаммер, его ждало,
искушение. Магазин как раз закрывали, и он увидел, что Дальгаммер, выйдя из магазина, пошел по направлению к Дворцовому
мосту. Нужно ли говорить, что Укшинский пошел вслед за ним!
Кто в его положении поступил бы иначе? Конечно, не злые чувства влекли его за Дальгаммером.
323
Его влекли отчасти любопытство, а отчасти и то желание бередить раны, которое иногда охватывает человека.
Так шли они, один – по одной, другой – по другой стороне
набережной, вплоть до университета.
В это время от Дворцового моста приближалась к Университетской линии Мезина. Полурадостная, полуопасающаяся шла она на свидание, и в голове ее рисовались картины
будущего. В молодости фантазия склонна строить замки на
самой зыбкой почве, и будущее ей рисовалось в заманчивом
свете. Невольно возникали сравнения: с одной стороны, Укшинский – фабричный рабочий, подчас грязный, порой грубый, иногда жалкий; с другой – Дальгаммер, аккуратный и
вежливый; жизнь его течет среди цветов, а не фабричной копоти, и эти цветы кладут свой отпечаток на всю его личность...
Вот уже на панели Университетской линии различила она
Дальгаммера, уже готовилась переходить через дорогу, как
вдруг сердце ее тревожно сжалось. Вдали перед собою она
различила мрачную фигуру Укшинского. Куда деваться? Идти
вправо, через дорогу нельзя – он заметит, назад – увидит тоже.
Единственное спасение – влево. Она быстро спускается вниз и
поворачивается лицом к воде, в надежде, что Укшинский пройдет мимо, не узнав ее. Но он не проходит мимо, – она слышит
его шаги. Он спускается... Она замирает в предчувствии чегото ужасного. С каким чувством действительно идет он к ней?
В пароксизме ли бешенства бросится на нее? Ничуть! Как от
полного бессилия может он дойти до высшего раздражения?
Сердце его испытывает то болезненное замирание, которое
помимо воли овладевает нами при виде человека, которого
мы так недавно любили. Еще момент – и он будет у ее ног. Он
подходит, протягивает ей руки, говорит, но она от ужаса ничего не слышит, ничего не понимает. Собрав все силы, она
отталкивает его, как страшный кошмар; он теряет равновесие, падает и, падая, судорожно хватается за нее и увлекает
вместе с собою…
324
Гг. присяжные заседатели, кто кого столкнул в воду: любящий
человек столкнул то, что ему дорого и мило, или ненавидящий и
боящийся – то, что ему ненавистно и страшно? Вот весь вопрос
дела.
В совещательной вашей комнате станете вы лицом к лицу с
этим вопросом. Все остальное, вся эта цена слов и чувств отойдет на второй план. Ваша совесть потребует от вас доказательств
точных, ясных, непреложных. И таких доказательств преступления у вас не будет, их нет в деле, как нет и самого преступления.
Я игнорирую совершенно показание свидетеля Пайста,
игнорирую потому, что это показание неверно: неверны подробности, неверно все в общем. Он утверждал, что Мезина стояла на панели одна около 2 минут и затем столько же времени
простояла, разговаривая с Укшинским. Итого 4 минуты. Это
невероятно, это опровергнуто Дальгаммером. Пайст утверждает, что Укшинский переходил через дорогу от университета, – это тоже опровергнуто. Не он ли утверждает, что Укшинский отталкивал обеими руками спасательный круг, а ведь
это обстоятельство, отрицается всеми очевидцами. Наконец,
уверение, что, схватив Мезину за талию, он донес ее от верхней панели до самой воды, не выдерживает критики. Это физически невозможно; Мезина кричала бы, боролась бы, а ничего подобного не было. Но я не хочу сказать, что Пайст –
ложный свидетель, выдумывающий события, чтобы припутать
свое неизвестное к загадочному процессу. Просто он в темноте, сидя на пароходной пристани, не разглядел хорошо происходившего, перепутал и время, и место и ошибочно утверждает, что Мезина стояла сверху на панели, тогда как в действительности она стояла внизу, у самой воды.
Показание этого свидетеля подрывается особенно тем, что
никто из других свидетелей его на пристани не видел и что он
в тот вечер никому не рассказывал о виденном им событии, а
лишь на другой день явился в участок для изложения своего
показания.
325
Объяснение Укшинского, что его столкнула в воду Мезина,
подтверждается и дальнейшими событиями, имевшими место в
воде. Свидетели-очевидцы дают об этих событиях самые противоречивые показания, но, тем не менее, все сходятся на следующих фактах: что Укшинский и Мезина упали в воду вместе, что
пробыли в воде около десяти минут, что почти все время Укшинский находился около цепи, за которую держался, что его стало относить течение от цепи лишь после того, как спасательный круг
ударил его в голову, и что, наконец, немедленно после того, как
вытащили Укшинского в том же месте выплывает и труп Мезиной. Эти факты бесспорны. Исходя из них, мы прежде всего видим, что Укшинский не мог держать Мезину, так как руки его были
заняты – он держался ими за цепь. Предположения, что он держался за цепь одною рукою, а другою сдерживал Мезину под водою, или что он сдерживал ее, обхватив ногами, невероятны. Но
допустим на минуту эти предположения, допустим, что, будучи
искусным пловцом, он ухитряется и сам держаться за цепь, и сдерживать ее под водою. Очевидно, чтобы сохранять при этом то
неподвижное положение, в котором, по показанию свидетелей,
он все время находился, надо применять значительные, искусно и
верно рассчитанные усилия. Но вот в голову его летит круг, и от
удара он впадает в бессознательное состояние. Руки выпускают
цепь, и его относит вниз по течению. Казалось бы, теперь он должен выпустить Мезину и положение его должно измениться. Ничуть не бывало, его в том же самом положении начинает относить
от цепи. Не ясно ли, что он не держит Мезину! Вот как было в
действительности: когда Укшинский упал в воду от толчка Мезиной, то прежде всего, ища спасения, он ухватился обеими руками
за цепь. Падая вслед за ним, Мезина ухватила его за ноги и, впав
сразу в бессознательное состояние от потрясения и резкой перемены температуры, пошла ко дну, продолжая конвульсивно сжимать его ноги. Глубина в этом месте равняется 2 аршинам и 5 вершкам, и вполне понятно, что при таком положении голова Укшинского могла находиться над поверхностью воды. Не умея плавать,
326
он всеми силами держится за цепь. Члены его коченеют от стужи,
на ногах он чувствует страшную ношу, вода шумит около ушей и
каждую минуту готова захлестнуть его, силы слабеют... И вот круг,
пущенный чьей-то меткой рукой, летит ему в голову; он погружается на мгновение в воду, впадает в бессознательное состояние и
выпускает цепь. Волнением от подъехавшего в этот момент парохода начинает относить Укшинского, а вместе с ним и труп Мезиной от цепи. С парохода удается зацепить его багром. Его тащат, за
ним волочится Мезина, его вытаскивают и немедленно вслед за
ним на поверхности воды появляется труп Мезиной. Багры и руки
направляются к трупу, но машинист парохода пускает вдруг машину, винт работает, образуется водоворот, и Мезина погружается
навсегда в свою водную могилу...
Вот как было, господа присяжные заседатели! Такое
объяснение дал Укшинский в участке, едва придя в себя от
обморока, так объяснил он у судебного следователя и, наконец, сегодня в последний раз я повторяю вам от его имени те
же объяснения. Какой истины хотите вы еще искать!
Но, чувствую я, вам не хочется верить; вижу я, вам не хочется разрушать то, что так долго и хлопотливо созидалось
обвинением. Все так хорошо связано: любовь, измена, ревность,
месть, – остается только увенчать эту цепь событий обвинительным приговором. Во всем такая ясность, такой простой
смысл. Увы! – человек часто влагает в явления смысл, им вовсе не присущий. Вспомним средние века, времена наивной âåðû
в суды Божии, времена ордалий. Двоих подозреваемых в преступлении бросали в воду: который шел ко дну, считался невинным, а кто не тонул –преступником. Мы далеко ушли от
этих суеверий, но мы бессознательно удерживаем более утонченные формы подобных же заблуждений; мы не верим во вмешательство воли Божией, но зато слишком много приписываем воле человеческой. Двое упали в воду, один утонул, другой выплыл, – значит, первый утопил второго. И мы, анализируя волю
человека, коченеющего в воде, приписываем ему нашу логику и
327
вкладываем ему в голову адские планы, совершенно забывая, что
нам, спокойно здесь сидящим, столь же мало доступна логика захлебывающегося и коченеющего в предсмертной судороге человека, как и его мозгу с нарушенным кровообращением недоступны
наши спокойные размышления. Выхватив из массы пристрастных
и сбивчивых свидетельских показаний какой-либо шаблонный
мотив, вроде ревности или мести, мы от этого мотива чертим прямую линию до загадочной драмы и говорим: “какая удивительная
ясность – вот измена, вот ревность, вот убийство!” Мы оперируем
этими понятиями и выстраиваем их, как солдат на смотру, забывая, что в жизни все идет по совершенно иному порядку, что каждое явление, каждый акт воли человеческой имеют не один, не
два, а сотни постоянно изменяющихся, постоянно борющихся мотивов, которых мы не можем ни проследить, ни взвесить. Мы забываем, что все наши тонкие планы и расчеты ежедневно
рушатся на наших глазах и что намеченные нами пути всегда
внезапно пересекает то, что мы называем “случаем”. Пора,
давно пора отрешиться нам от наивной веры в какую-то предустановленную гармонию между ходом мыслей в нашей голове и ходом событий кругом нас.
Я кончил, господа присяжные заседатели. Суд возложил
на меня задачу защиты; убеждение мое в невиновности подсудимого сильно облегчило мне исполнение моей обязанности.
Теперь наступает ваша задача постановить приговор, в котором бы вас впоследствии не упрекнула совесть.
328
ДЕЛО ПЬЕВЦЕВИЧ
В 1893 году жена титулярного советника В. Воропинская
случайно познакомилась с акушеркой Элеонорой Пьевцевич.
Акушерка произвела на нее благоприятное впечатление, они
вскоре же близко сошлись между собой, завязалась тесная
дружба, и постепенно слабохарактерная Воропинская подпала под влияние своей знакомой.
По происхождению потомственная дворянка, Элеонора
Пьевцевич в то время жила более чем скудно и нередко нуждалась в насущном куске хлеба.
Узнав, что ее знакомая довольно богатая женщина, ловкая акушерка сумела взять в свое заведывание все имущественные дела Воропинской. Благодаря этому, она стала бесконтрольно распоряжаться всеми доходами с имения Воропинской и, наконец, взяла у нее как будто на хранение
25 000 руб. Прибрав эти деньги к своим рукам, акушерка сочла уже излишним церемониться с обобранной ею женщиной
и, после ссоры, выгнала ее из квартиры вместе с детьми на
улицу. Обманутой Воропинской удалось получить из своих
денег всего лишь около 7000 руб., да и то после целого ряда
унижений, и она решилась, наконец, заявить обо всем прокурору С.-Петербургского окружного суда. Пьевцевич была предана суду по обвинению в присвоении денег: дело слушалось
14 марта 1900 г. в 3 отделении С.-Петербургского окружного
суда.
В качестве поверенного гражданской истицы Воропинской
выступал М.Г. Казаринов.
329
* * *
Господа судьи, господа присяжные заседатели! Весной
1895 года подружились две дамы: г-жа Воропинская и г-жа
Пьевцевич. Они были как бы созданы одна для другой. У одной были средства и никаких финансовых способностей, у другой, наоборот, громадная практическая сметка и никаких средств.
Г-жа Воропинская вообще обладает способностью выискивать себе
друзей и советников. Еще несколько лет тому назад она сблизилась
с неким Ранушевичем. Господин этот тоже обладал финансовыми
способностями: за короткое время управления делами Воропинских он извлек из их имущества около 80 000 руб. чистого дохода
для своего кармана. Прокуратура уже третий год изучает его финансовую систему и подводит его бухгалтерские статьи под статьи
Уложения о наказаниях. Он, вероятно, и до сих пор заведывал бы
делами Воропинской, если бы не зашел слишком далеко. Он пожелал засадить Воропинскую в сумасшедший дом и стал настаивать,
чтобы она ехала с ним для этой цели в Ревель. Это путешествие
Воропинской вовсе не улыбалось, и она стала изыскивать способы спастись от Ранушевича. Но как спастись? Обратиться к полиции, к прокурору, к адвокату – все это были такие хитрые соображения, что в голову Воропинской придти не могли. Ее голова вырабатывала один проект – бежать, и в достоинствах эго проекта ее
окончательно убедила ее новая подруга – Пьевцевич.
И вот в один прекрасный вечер все семейство, состоящее из
троих детей и параличного мужа, под руководством г-жи Воропинской бежало с Измайловского проспекта на Малую Итальянскую улицу и укрылось в подвальной комнате, занимаемой Пьевцевич. Теснота была страшная, –легли спать кто на столе, кто под
столом, – но за то в этот вечер семейство Воропинских вздохнуло
спокойно. Г-жа Воропинская радовалась, что ей так ловко удалось
перехитрить Ранушевича; дети были очарованы ласковым приемом
новой тетушки, и лишь сам Воропинский ни о чем не думал, так
как обязанности думать за него, по указу сиротского суда, была
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]