Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
Думается мне, что Пергамент в силу многогранности своей
натуры, в силу многосторонности своей деятельности к делу
Штейн отнесся более как кавалер к даме, чем как профессиональный адвокат к клиентке. Он сразу взял неверный, слишком высокий тон, поддерживая в ней уверенность, что она будет оправдана с триумфом и вынесена из суда на руках. Под
этот тон подлаживаются и все дальнейшие отношения между
ними. “Я вам всегда говорила одну только правду, – пишет
ему Штейн из Америки, – вы уверяли, что отлично меня знаете и кто бы что обо мне ни сказал, не поверите... помогите
мне, дорогой, дорогой друг... представляю себе, как вы сидите в вашем чудном кабинете и работаете для блага людей, я
вижу ваши добрые глаза, слышу ваш голос и могу так часами
сидеть и думать о вас”...
Это уже не тон деловых отношений клиента к адвокату,
здесь нечто более интимное; и если Штейн, решив бежать, сообщила об этом Пергаменту, мог ли он противодействовать и мешать ей, когда она с дороги слала ему телеграммы, прося ответа,
мог ли он ей не ответить, он, с языка которого кажется ни для кого
не срывалось слово отказа?
Роковым оказалось для него дело Штейн. С безрасчетным великодушием вошел он долей в чужую игру, и все его
достояние было проиграно. Покой, репутация, звание адвоката, звание члена Государственной Думы – все оказалось в
опасности. Все небо – кругом –было для него обложено тучами, и не дождавшись просвета, надорвалось усталое сердце.
И в ореоле неразвенчанной славы, в лучах запечатленной
смертью правоты понесли его на себе народные волны к преждевременной могиле, к предверию в тот Верховный Трибунал,
где пред Всевидящим Судьей даст он ответ в прегрешениях
своих вольных и невольных.
Почти одновременно с ним умер и другой человек, безобидный
и добрый, на долю которого выпало также много терзаний, – это
А.А. Амбургер. Щедрою рукой платил он десятки тысяч рублей
311
кредиторам О.Г. Штейн, и казалось бы, одна благодарность должна была услаждать последние дни его жизни. Увы, вам памятно
письмо, полученное им после отказа внести залог за Е.А. Шульца.
Едкое письмо, начинающееся словами: “Пускай же завтра весь свет
узнает, какими нравственными устоями проникнут директор-распорядитель 1-го Российского страхового общества”...
Письма – не яд и не убивают мгновенно, но то, что это письмо
отравило последние дни Амбургера, что дрожала от негодования старческая рука, так недавно раздававшая щедро десятки тысяч... и что
ушел он в другой мир с горькой обидой, нанесенной ему человеческой несправедливостью, – это несомненно.
Не довольно ли жертв? А между тем обвинение еще требует их от суда общественной совести. Что ж, разберемся спокойно в уликах и, если справедливость того требует, не остановимся перед новыми жертвами...
В последующей части своей речи М.Г. Казаринов останавливался на детальном разборе улик, указанных в обвинительном
акте и в обвинительной речи против Л.А. Базунова. Защитник
вполне присоединяется к мнению товарища прокурора, что на
показаниях О.Г. Штейн решительно нельзя основывать обвинение.
Желание выгородить любимого человека заставляют ее перекладывать всю ответственность с Шульца на других лиц. Теряя в этом
стремлении всякое чувство меры, она доходит до утверждений явно
невероятных, говорит, например, что Щульц вовсе не был на Финляндском вокзале, уверяет, что Аронсон и Пергамент провожали
ее во время отъезда по Варшавской железной дороге, что паспорта
Амалии Щульц у нее не было и т.д.
Что касается объяснений Е.А. Шульца, то хотя защитник и не
желал бы говорить на суде ни единого неблагоприятного слова о
Е.А. Шульце и от души желает для него оправдания, но не может
не признать, что оговор им других подсудимых не заслуживает ни
малейшего доверия, как идущий в разрез и с обстоятельствами дела,
и с простым здравым смыслом и, наконец, с объяснением самого
же Шульца. Шульц, как утопающий, без разбора хватается за всe,
312
что плавает лучше него, чтобы или спастись, или утянуть в омут
вместе с собою. Материалом для суждения пo настоящему делу
могут быть, по мнению защитника, лишь бесспорно выясненные
и ничем непоколебленные факты. Их по делу много, и все они не
только не уличают, прис. пов. Базунова, но напротив, являются
для защиты лучшими доводами в пользу полной непричастности
его к делу побега Штейн. Телеграмма Амбургеру была дана без ведома Базунова, так как Штейн понимала, что он воспрепятствовал
бы ее отправлению. Присылка 2000 рублей была для Базунова, как
удостоверил на суде почтенный свидетель, товарищ управляющего
1-го Российского страхового общества Добрынин, полной неожиданностью. Он изумился этой присылке, но О.Г. Штейн сказала,
что деньги нужны для уплаты кредиторам – Ярцеву и Иванову, что
по ходу дела представлялось вполне правдоподобным, так как эти
кредиторы еще не были удовлетворены.
Установив, что отъезд намеренно скрывался от Л.А. Базунова, защитник делает уступку обвинителю, становится на его точку
зрения и утверждает, что если бы Базунов вечером 3 декабря и увидел, что Штейн решила уехать из России, он все равно не имел бы
никакой возможности предпринять что-либо для предотвращения
ее отъезда. Положение его, как защитника подсудимой, обязывало
его к молчанию. Развивая эту мысль, М.Г. Казаринов продолжает:
“Медленным, трудным путем восходит человечество по пути
к своему совершенствованию, и не один крест суждено ему нести
на этом пути. Его удручают и тяжесть недугов телесных, и мучения совести, терзающейся за ошибки против морали и религии, и
страх перед карой законов уголовных. И у каждого в жизни были
минуты, когда усталый, надломленный, теряющий надежду, склонялся он под тяжестью своего креста, а кругом него, около него,
теснилась, готовая растоптать и смять все встречное, толпа человеческая, стремящаяся в недосягаемую даль к вечной игре обманчивых миражей.
И вот, чтобы поддержать, поднять, оградить такого павшего, существуют своего рода санитары на поле жизненной борь-
313
бы: врачи для борьбы с недугами телесными, духовники для облегчения угнетенной совести, адвокаты для защиты от грозного
меча закона. Перед ними безбоязненно и доверчиво открывает
человечество свои затаенные недуги, скорби и пороки, чтобы в
разделенном горе, в покаянной исповеди, найти утешение и почерпнуть силы для дальнейшего пути. И этой потребности в сочувствии соответствует обязанность свято хранить услышанные
истины. И горе духовнику, выдающему тайну духовных детей своих, ему по выражению номоканона, надлежит “ископати язык”: горе
врачу, который, леча недуги физические, раскрытием их перед всеми, нанесет пациенту раны душевные, горе адвокату, выдающему
тайны своих клиентов. И закон и совесть запрещают ему это.
И эта обязанность молчать не может быть нарушена, хотя бы
молчание способствовало безнаказанности, торжеству преступления, пользованию его плодами. Убийца, поведавший, адвокату или
священнику, что он действительно убил, указавший, где зарыт труп,
где спрятаны ограбленные деньги, может спокойно жить и пользоваться плодами преступления, зная, что ни адвокат, ни священник
не явятся его обличителями.
Скажут: это зло. Пусть так, но это зло, этот вред – лишь ничтожная капля перед тем морем зла, которое хлынуло бы на человечество, если бы отнять у него веру в тайну исповеди, в тайну врачебную, адвокатскую. Сделать это – значило бы обречь человека
на вечное ношение в себе нераскрытых гнойников духовных недугов, значило бы превратить церковь в западню и подорвать к служителям ее присущее их званию доверие. Адвокат нужен гражданам для закономерной защиты их имуществ, чести, свободы в жизни. Закон и государство утверждают его в этом звании скромном и
вместе с тем высоком, по назначению. И чтобы он мог достойно
выполнить свою задачу, ему необходимо безграничное доверие
клиента, а доверие не может быть там, где нет уверенности в сохранении тайны. Без нее немыслима самая профессия.
Я знаю, многим нападкам подвергается адвокатура, и многие
из них быть может, справедливы, ибо чем выше что-либо по сво-
314
ей идее, по основному назначению, тем большей порче и извращениям подвергается оно в руках человеческих.
Все подвержено уклонению от нормы, болезням, но важно, чтобы не поражался самый жизненный нерв организма.
Адвокатов упрекают, что они растрачивают клиентские
деньги, это грустно, это конечно пятнит сословие, но нарушение тайны, доверенной клиентом, явилось бы посягательством
на те реликвии, во имя которых храм заложен.
Всякая корпорация несет на себе не только одни пороки прошлого, но и его достоинства; наследует не одни долги, но и веками накопленные ценности. И за адвокатурой великое, почетное
прошлое. Во все времена, у всех культурных народов, адвокатуре и
суду был вверен священный кивот права и свободы.
Я кончаю, г.г. присяжные заседатели, мне не приходится доказывать, что за мною чистый человек; все, что только проходило здесь на суде, с уважением говорило Вам о незапятнанности в
выдающихся достоинствах Л.А. Базунова. Грустно думать, что на
склоне лет судьба бросила его на скамью подсудимых. Странная
судьба! Всю жизнь, все силы ума, знаний и таланта посвятил человек для служения обществу и теперь здесь в уголовном суде,
обществу предлагают свести с ним счеты. Я не сомневаюсь, вы
сумеете воздать ему по заслугам”.
315
ЗАГАДОЧНОЕ ДЕЛО
25 августа 1902 г., около 9 час. вечера, до слуха публики,
проходившей по Университетской набережной, в Петербурге,
донеслись вдруг отчаянные крики о помощи.
Оказалось, – на Неве, недалеко от берега, утопал неизвестный молодой человек. К счастью, мимо него в это вpeмя проходил пароход Финляндского общества и утопавшего удалось
вытащить багром из воды. Вслед за ним нa поверхности воды
появилась и какая-то женщина, но прежде чем ее успели захватить багром, она быстро пошла ко дну.
Спасенный некоторое время находился в бессознательном
состоянии, а затем, очнувшись, объяснил, что он мещанин
Николай Укшинский.
– А еще кто с вами был? – спросили его.
– Моя знакомая, Мария Мезина, – ответил он растерянно.
– Как же вы попали в Неву?
– Не помню... В воде я боролся с Мезиной, она меня не
пускала, а я ее.
Укшинский был препровожден в полицию и там на допросе дал новое, сбивчивое объяснение.
По его словам, утонувшая Мезина случайно встретилась
с ним в роковой вечер на Университетской набережной. Разговорившись с ней, он схватил ее за руку, но она так сильно
оттолкнула его от себя, что он полетел с набережной в воду.
Вместе с ним будто бы упала в Неву также и сама Мезина,
потеряв равновесие.
Таким образом, если верить ему, был только обыкновенный несчастный случай.
316
Однако на предварительном следствии выяснилось совершенно иное.
В то время, когда Укшинский и Мезина стояли на набережной, недалеко от них, на пристани Финляндского пароходства, находился некто Пайст. Случайно обратив внимание
на эту парочку, он к своему удивлению увидел, что молодой человек обнял вдруг свою спутницу за талию и вместе с ней прыгнул с
набережной в воду. Мезина, едва успев вскрикнуть, сразу пошла
ко дну.
По справкам оказалось, что утонувшая женщина была
любовницей Укшинского, который познакомился с ней еще
осенью 1901 года. Месяцев пять они жили вместе в одной комнате, причем почти исключительно существовал на ее скромный заработок. Деспот по характеру, грубый и вспыльчивый,
он часто запивал и жестоко бил свою любовницу.
– Да ты бы бросила его, – советовала ей квартирная хозяйка.
– Не могу, боюсь, – обыкновенно говорила Мезина.
Однако совместная жизнь с Укшинским стала наконец ей
невмоготу, и она решила порвать с ним связь. С этой целью
она 17 августа переехала жить к своей сестре, и когда через
два дня вернулась на прежнюю квартиру за оставшимися вещами, то не нашла уже своей швейной машины. Она оказалась заложенной Укшинским в ломбарде, и Мезина, чтобы
отомстить ему, заявила полиции о краже у нее машины. Составленный по этому поводу протокол был передан мировому судье, и Укшинскому, таким образом, грозило наказание.
Не желая более видеться с ним, Мезина вечером 25 августа отправилась на свидание с другим любовником, с которым
была близко знакома еще во время совместной жизни с Укшинским и за которого последний не раз упрекал ее. Вместо
другого любовника ей пришлось, однако, встретиться с отвергнутым Укшинским, и через несколько минут она нашла
смерть в волнах Невы.
317
Заподозренный в умышленном убийстве своей бывшей любовницы, Укшинский 17 января 1903 г. предстал перед С.-Петербургским окружным судом.
Защищал подсудимого М.Г. Казаринов, который произнес следующую речь.
* * *
Господа судьи, господа присяжные заседатели!
Когда естествоиспытатель желает исследовать какойлибо предмет, то прежде всего старается освободить этот предмет от всяких посторонних придатков и наслоений, чтобы
иметь его перед собой в чистом виде, а затем и сам старается
отрешиться от всякой предубежденности, предвзятости взгляда, для того, чтобы иметь спокойное беспристрастное суждение, необходимое для исследователя. Но существует и другой
способ исследования, сохраняющийся по преимуществу в судебных прениях; он заключается в том, что стороны прежде
всего всячески стараются погребсти главный предмет исследования под грудою посторонних вопросов, а затем стараются вывести присяжных заседателей из состояния беспристрастия, необходимого для решения всякой задачи, и довести èõ
до крайнего раздражения против подсудимого, пробудив в них
сочувствие к жертве. Этот способ хорош тем, что им можно
доказывать все, что угодно. В каждом деле этот способ – на
руку одной из сторон. Сегодня не моя очередь им пользоваться. Моя задача, – наоборот, восстановить перед вами событие, происшедшее на берегу Невы вечером 26 августа, в его
чистом виде. Спокойное разрешение вопроса, кто кого столкнул в воду, – вот вся задача дела. Конечно, при этом необходимо разобрать, что за люди сошлись на берегу, зачем и почему сошлись, при каких условиях, в каком настроении. Все это
– материал громадной ценности, но этот материал надо особенно оберегать от искажений, здесь очень легко зайти в об-
318
ласть фантазий, преувеличений и ошибок.
Как искажены, например, обвинением характеры действующих лиц! Сколько мрачных красок пошло на изображение Укшинского! Моя работа, прежде всего будет – смыть
эти краски и проявить под ними человеческий облик.
Укшинскому делается упрек в разврате, неразборчивости
связей и их непрочности. Я нахожу наоборот, что каждая его
связь претендует на известную моральную глубину. В похождениях своих он тяжеловесен. С одной живет два года, с другой – год. Каждый раз пытается создать семейное гнездо, но
ничего не выходит, – быть может потому, что строит из негодного материала. Сожительство с Мезиной начинается с
глубокого душевного движения: он мечтает о браке, Мезина
думает о том же. Лишь впоследствии, когда интерес новизны
прошел и разные взаимные открытия, неизбежные при совместной жизни, развенчали иллюзии, – светлый призрак брака
расплылся в серых тонах будничной жизни, и каждому, как
это обыкновенно бывает, стало даже как-то неловко за свои
недавние порывы и восторг, стало досадно за бисер, напрасно
разметанный и потоптанный. А что раньше он серьезно смотрел на связь с Мезиной – это несомненно. Не он ли убедил ее
покинуть выгодные, но скользкие театральные подмостки и
заняться скромным трудом швеи? Не он ли, познакомившись
с ней, поставил крест на свои другие увлечения? Они поселились вместе, и около полугода жизнь текла довольно сносно.
Он вносил в семейную кассу около 70 рублей жалованья, получаемого на патронном заводе, – это громадный заработок для
его среды; он выкупил ей швейную машину, заложенную за
40 рублей, и она стала работать. Но вдруг несчастье: он теряет место на заводе, – наступает нужда. Мать помогает ему, но
ее доходы тоже невелики. Он начинает искать другое место,
но это не так легко и скоро делается, а Мезина ждать не желает, она заводит речь о разъезде и, заботясь о будущем, немедленно же возобновляет свою былую связь с другим человеком
319
– Дальгаммером. Одно из его писем к Мезиной попадает в руки
Укшинского. К беде материальной присоединяется беда душевная; он теряет совершенно самообладание, падает духом
и начинает пить, – пропил деньги, взятые у матери, пропил
свою одежду и, наконец, взялся за пресловутую швейную машину Мезиной и заложил ее за 30 рублей. Так связь с Мезиной
началась у него с восторженного подъема духа и разорвалась
агонией.
Где же, спрошу я, тут разврат? Кто же в 25 лет не заводил
связей, за которые потом краснел? Кто не разрывал легкомысленно отношений, которые потом оплакивал в зрелые годы?
Много ли тех, которые бeжали от страстей, сберегая под старость много сил и мало воспоминаний невозвратной юности?!
Упрек Укшинскому в разврате несерьезен. Над ним тяготеет более тяжкое обвинение – в альфонсизме. Утверждают,
что он знал про связь Мезиной с Дальгаммером и совместно с
нею проживал получаемые ею от Дальгаммера деньги. Может ли быть упрек более неосновательный! Ведь неоспоримо,
что он, перехватив письмо Дальгаммера, поднял целую бурю.
Разве могло бы быть что-либо подобное, если бы он знал про
эту связь и поощрял ее из своих корыстных видов? Вы помните рассказ Дальгаммера о том, как Мезина жаловалась ему на
Укшинского. Что говорила она? – что Укшинский с нею груб,
что он ее никуда не пускает и, наконец, что он заложил ее машину. Вот все упреки. Сказала ли она, что Укшинский когда
либо жил на ее средства? Нет, этого обвинения она не произнесла, а, конечно, она начала бы с этого обвинения, если бы в
нем была тень правды.
Ведь потому и говорится здесь так много об этой заложенной машине, что случай этот является пятном на совершенно ином фоне.
Гг. присяжные заседатели, альфонсизм – явление глубокой моральной порчи и рисует человека с головы до пят; эгоизм, плотоугодничество, боязнь труда, отсутствие всяких при-
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]