Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
судимым. Это не ужас перед грядущим наказанием, не тоска по
разбитой жизни, не стыд публичного позора, не весь тот аккорд
страдания, мощно и бурно звучащий в душе обвиненного, а только
сострадание, сочувствие, возбуждаемое созерцанием чужого горя.
И в тяжкие минуты отчаяния обвиненного клиента адвокат
является его лучшим утешителем, он успокаивает его как врач пациента, которому предстоит операция, и представляет ему всю
беспочвенность его отчаяния. И если клиент хочет бежать от наказания, как робкий больной от операции, адвокат представит ему
доводы всей безрассудности бегства, не только с моральной, но и
с чисто практической стороны; он убедит, что свобода, которой
клиент так жаждет, только мираж, что если раньше он эту свободу
не ценил и даже не чувствовал, то впредь эта свобода изгнанника,
свобода прятаться, скрываться и голодать будет для него хуже всякой срочной кары, налагаемой уголовным законом. Сотнею доводов успокоит адвокат своего клиента, рассеет преувеличенные
страхи, ободрит, вдохнет мужество на перенесение страданий,
докажет, что эти неведомые страдания страшны и грозны только издали и что тысячи людей шли на них и затем возвращались воскресшие духом, обновленные, примиренные с людьми и своей совестью.
Вот какие взаимоотношения между клиентом и адвокатом только и возможны. Обратное же явление, какое рисует
нам обвинение, именно, что адвокаты убеждали клиентку бежать от обвинительного приговора, а клиентка валялась у них
в ногах и умоляла дать ей возможность сесть в тюрьму, конечно, явление невозможное и представляется искажением
жизни, а не картиной с натуры.
Остается взглянуть еще, не руководил ли адвокатами самый обыденный мотив всех преступлений, денежная выгода.
В этом отношении ясно, что бегство Штейн не только не приносило адвокатам какой-либо выгоды, но наоборот, влекло
за собою явный ущерб. Нам известно, что после бегства Штейн
адвокаты заявили в суде отказ от участия в ее деле и с этим
301
отказом была, конечно, связана и законная, и моральная обязанность возвратить взятый за участие в деле гонорар, что, как мы
знаем, впоследствии и было выполнено.
Если допустить, что адвокаты, как полагает обвинение,
сами умоляли Ольгу Штейн бежать вопреки ее воле, то естественно, что она тогда же, вместо всяких слез и молений, потребовала бы от них возврата гонорара. Да, несомненно, адвокаты и без подобного требования сочли бы долгом, убеждая ее бежать, вернуть, если не полностью, то хотя в части
полученные по делу деньги. Между тем мы видим, что Ольга
Штейн, все время ищущая денег, не только во время отъезда,
но даже и впоследствии, находясь в Нью-Йорке, и испытывая
сильную нужду, не заявляет подобного вполне естественного
требования, а просит Пергамента, как друга, достать ей денег
через сестру. Не ясно ли, что не адвокаты были инициаторами
бегства Ольги Штейн, иначе вся картина их денежных отношений сложилась бы совершенно иначе и Ольга Штейн засыпала бы из Америки присяжного поверенного Базунова, как
наиболее кредитоспособного, прежде всего, а затем и других
денежными требованиями.
В речи своей г. поверенный Шульца высказывал, неизвестно на чем основанную, уверенность, что Базунов жадный
человек. Удивляюсь, как он не обратил внимание на противоречие, в которое сам с собою впал, утверждая, что Базунов
склонял Ольгу Штейн к побегу в явный ущерб своих денежных интересов.
Поистине, иное слово не только серебро, как вспомнил сегодня г. поверенный Шульца, но и просто вода, и вода грязная.
Я пытался, господа присяжные заседатели, найти хоть какойлибо мотив, который мог побудить адвокатов склонить Ольгу
Штейн к бегству, но не нахожу. А между тем, чтобы подвинуть трех
человек на поступок недобросовестный, дерзкий, преступный,
необходимы сильные душевные движения. Нужен ураган, чтобы
сбить с пути, опрокинуть целую флотилию, хорошо оснащенную и
302
приспособленную для плавания по бурным волнам житейского
моря, снабженную для устойчивости грузным балластом всесторонних знаний и долголетнего опыта жизни.
Что спрошу я, могло заставить Базунова изменять всем своим
взглядам, всем принципам своей двадцатипятилетней деятельности? Или, быть может долг, совесть, любовь к делу, вера в свой
труд, уважение к закону, к правде, к суду, к себе – все это одни пустые слова, осыпающиеся, как осенний лист, при первом дуновении каких-то неуловимых, никому не понятных настроений?
И куда же исчез у Базунова, у Пергамента, этих, по мнению г.
обвинителя, глубоких знатоков души человеческой, простой здравый смысл; как не сообразили они, что если бегство от суда вообще средство мало осмысленное, то для Ольги Штейн бегство было
затеей уже совершенно безрассудной, так как она всем существом
своим привыкла к свету, блеску, шумным похождениям, к игре на
быстринах и поворотах жизни, у самых острых подводных камней; как не поняли они, что на скромное, бесшумное прозябание,
где-нибудь в глуши, в укромном углу Ольга Штейн органически
неспособна и что поимка ее в самом скором времени являлась неизбежной?
В декабре она бежала, в феврале из обнаруженной переписки с Шульцем местопребывание ее стало уже известно властям. Не случись этого, все равно весьма скоро об Ольге
Штейн заговорили бы и в новом, и в старом свете, так как на
ее горизонте появился миллиардер Вандербильд и грандиозные планы будущего уже созидались в ее голове.
Обвинитель рисует нам поистине небывалое преступление: три адвоката, безо всяких мотивов, в явный ущерб своим
денежным интересам, против убеждений всей своей жизни, против здравого смысла и, наконец, против воли своего клиента,
убеждают последнего бежать в Америку. Маги и волшебники, – говорит г. прокурор. Да, действительно, картина довольно фантастическая: три адвоката, умоляющие клиентку бежать от
тюрьмы, и клиентка, на коленях молящая их о том, чтобы ей дали
303
возможность сесть в тюрьму. В один вечер эта сцена, по рассказам
Ольги Штейн и Шульца, воспроизводится трижды: сначала в здании суда около совета присяжных поверенных, затем, при лунном
освещении во дворе суда и наконец в квартире у Базунова. И в то
время, как Ольга Штейн, в роли кающейся грешницы молит адвокатов о тюрьме, оказывается, что уже чужой заграничный паспорт
для побега находится у нее в кармане. Действительно, если это не
маги и волшебники, то странствующая труппа фокусников, в руках
которых Ольга Штейн и Шульц, по мнению прокурора, лишь заводные автоматы. Во дворе суда их завели и направили на Финляндский вокзал, там уже был взят билет на Ганге, но
вдруг что-то случилось, завод перестал действовать, и автоматы на перегонки помчались с вокзала в квартиру Базунова.
Здесь их завели опять, г-жу Штейн снабдили заводом на две
недели и направили на Нью-Йорк, а г-на Шульца на внутреннее движение по городу Петербургу. Затем, по словам Шульца, их одели и вытолкали силой за двери, и вот Ольга Штейн
по инерции очутилась в Нью-Йорке, а г. Шульц, очевидно тоже
по инерции, проводив О. Штейн и покружившись по городу,
оказался в ресторане “Медведь”, где в приятельской компании, с горя по разлуке с О. Штейн, пропировал до утра.
Вы, конечно, поймете г. присяжные заседатели, что это не
картины жизни, а невероятные фантазии. Так быть не могло,
и чтобы действительно понять, как и почему бежала Ольга
Штейн, надо без всякой предвзятости избирать этот вопрос
по элементарным правилам общечеловеческой логики.
У кого должна была зародиться мысль о побеге от суда?
Конечно, у того, кому судебный процесс угрожал тяжелыми
последствиями – у самой О. Штейн. Сознавала ли она, что возможен обвинительный приговор? Конечно; и если другие старались ее успокоить и ободрить, то сама она относилась к этому вопросу с чрезмерной тревогой. Ведь, не ради одной прихоти
стремилась она привлечь для зашиты своего дела лучшие силы
адвокатуры; ведь, не из притворства же она, по ее собственному
304
признанию, так безумно рыдала, когда Маклаков отказался от участия в ее деле.
А знала ли она, какое наказание ей грозит? И это знала и
знала не по одним рассказам только, но и по личному тяжелому
опыту, ведь она уже провела около трех месяцев, во время следствия, в доме предварительного заключения и из ее ежедневной переписки с Шульцем, мы видим, как мучительно тяготило ее заключение, как давила ее одиночная камера, как страстно, как безумно рвалась она на свободу. “Свободу, только
свободу выхлопочи мне (читаем мы в одном из ее писем к
Шульцу), об остальном не заботься, остальное все само придет”. Она была выпущена, вернулась вновь к блеску, к свету,
к радостям свободной жизни и наслаждалась, отдаляя всеми
способами тяготевший над нею судебный процесс. Но дни ответа настали, заседание, тянувшееся несколько дней, выяснило шансы за и против, положение было угрожающее, к ней
опять подступало и грозило забрать в свои каменные объятья
тюремное заключение, и в душе поднялись смятение и буря.
Ум, всю жизнь изворачивавшийся, искал выхода и искал не
долго. Вся жизнь ее была и раньше сплошным метанием, сплошным бегством от долгов, от кредиторов, от судебных приставов, от власти, от закона. И теперь выход для нее был прост и
легок, ее гостеприимно манила к себе синеющая даль необъятного, играющего светом и соблазнами мира, манила и звала
неудержимо. А что могло ее сдержать? Моральные принципы, сознание своей вины, потребность искупить вину, успокоить наболевшую совесть? Увы, такого сознания, такой потребности у ней не было; напротив, она считала себя несчастной
жертвой ростовщиков, обстоятельств, окружающей среды,
своего легкомыслия, своей доброты и черной людской неблагодарности. В этом она была убеждена бесповоротно, и кто
знает, быть может в известной мере была права. Эта уверенность
в невиновности вылилась у ней в ряде писем к Пергаменту и Шульцу. “Все здесь (пишет она из Америки) того же мнения, что и жер-
305
тва моего легкомыслия, что судить надо не меня, а тех, кто довел
меня до такого положения”... “Я чиста”, “я всем желала добра, всю
жизнь делала только добро”; “судьи-палачи, не желающие выслушать оправданий”. Вот убеждения, высказываемые Ольгой Штейн
чуть не на каждой странице ее писем.
Таким образом, к страху перед надвигавшимся на нее страданием присоединялось еще сознание, что это страдание будет несправедливым. Но надо вспомнить еще и о чрезмерном тщеславии этой женщины, о том тщеславии, которое постоянно побуждает ее то прибавить частицу “фон” к своей фамилии, то называться генеральшей и даже подписываться женою действительного
статского советника, когда муж ее еще не имеет этого чина. И вот
эту честолюбивую женщину страшит мысль, что быть может завтра, будет во всеуслышание, публично провозглашен приговор,
лишающий ее не только свободы, но даже и прав на все эти столь
ценные для нее атрибуты людского тщеславия.
Вот мотивы, которые могли побудить к бегству Ольгу Штейн.
И что именно по своей воле она бежала, подтверждается ее же
искренними, дружескими письмами к Пергаменту из Америки. Вот
что мы читаем в письме от 24-го февраля: “Никто не виноват, что
я так уехала”... “я бежала от несправедливых нападок, от позора,
который, на меня так незаслуженно валили”... “я горела от срама и
ужаса... моя душа истомилась,.. я потеряла состояние, имя, дом,
ребенка, семью... бежала, чтобы не видеть этих ужасных людей,
которые даже не хотели выслушать меня и дать мне возможность
оправдаться”...
Вот вам исповедь самой Ольги Штейн! Но тут не полная исповедь. У нее был еще мотив для бегства, мотив, перед которым все
остальные бледнеют, как мерцание свечи перед пламенем пожара.
Этим пожаром была любовь, охватившая за последние годы чувственную натуру Ольги Штейн, та любовь, которая властно царит в
сердце женщины, уже перешедшей за последние рубежи своей молодости и подобно осеннему закату, в последний раз озаряет увядающую природу багровыми лучами и рядит ее в пурпур и золото.
306
Это была любовь к Шульцу. “Для него, – пишет она в письме
из Нью-Йорка от 25 февраля, – я всем пожертвовала, из-за него я
потеряла ребенка, которого обожаю, потеряла человека, который
обладал миллионами и хотел на мне жениться”. Каких же жертв
еще можно требовать от женщины в доказательство ее любви? Мы
читали здесь письма Ольги Штейн к Шульцу из одиночной кельи
предварительного заключения; эти письма – сплошной стон исходящего тоскою любящего сердца, клокотание страсти, доводящей
до бреда. Мы читали ее письма из Америки; это тот же несущийся
через океан крик страстной любви, вечный неумолкаемый призыв к Шульцу, чтобы он спешил к ней для любви, для счастья, для
совместной жизни, для совместной смерти. В жизни Штейн эта
любовь к Шульцу становится доминирующей идеей, основной темой, назойливой, неотвязчивой, мучительной и властной, как вагнеровский лейтмотив.
Эта любовь и является главным мотивом бегства. Что предстояло Ольге Штейн в случае обвинения – заключение, быть может долголетнее, арестантский халат, забранное решеткой оконце, щелканье дверного замка, ведь это смерть иллюзий, смерть
любви, смерть всему, чем живет женское сердце!
И от этого призрака смерти она бежала, бежала, уговорившись
с Шульцем, что он последует вскоре за нею. Но сердце ее не могло
вытерпеть ожидания, и уже переезжая границу она нервно шлет
Пергаменту телеграмму за телеграммой: “умоляю, пришлите мальчика”; “когда же приедет мальчик”... “умоляю, телеграфируйте, иначе
вернусь обратно”. Так, забывая о себе, она легкомысленно рассыпает на каждой телеграфной станции неизгладимые следы своего
маршрута. Но мальчик не едет, она тщетно умоляет его в ряде писем, напоминает ему: “ведь я только и уехала в надежде, что буду с
тобой”; “ты помнишь, ты сказал, что умрешь со мною вместе”; а
далее: “помнишь, я подумала, лучше временная разлука, чем отдаться в руки палачам”; “приезжай, все будет по-твоему, и деньги
всегда будут, я все сделаю, что нужно”; “приезжай, без тебя мне не
надо свободы!”...
307
Мечтам О. Г. Штейн не суждено было сбыться. Переписка с
Шульцем, обнаруженная властями, выдала ее местопребывание. Она
была возвращена в Россию и осуждена. Правосудие свершилось.
Я не склонен вовсе идеализировать Ольгу Штейн, но перед
чувством ее к Шульцу останавливаюсь с невольным удивлением.
Это чувство представляется мне незыблемым маяком, неугасимо
горящим в течение последних лет на сумрачном горизонте ее бурной жизни, неизменным центром всех ее надежд и желаний, искуплением и утехой всего ее существования...
Я выяснил Вам, гг. присяжные заседатели, чувства, побудившие Штейн уехать из России. Чувства эти говорили так властно и
красноречиво, что никакие речи и убеждения адвокатов не могли
ни в малейшей мере влиять на ее решение.
О.Г. Штейн, задумав что-нибудь, не останавливалась перед исполнением задуманного и решительной рукой отстраняла все преграды. Для отъезда ее, впрочем, никаких преград и не представлялось, никакие затворы ее не сдерживали,
никакие власти не охраняли, связывал только залог, которым
она решила пожертвовать с тем большей легкостью, что залог этот ей и не принадлежал. Необходим был заграничный
паспорт – его в самый день бегства спешно заготовила Амалия Щульц. Вопрос о деньгах являлся несущественным.
О.Г. Штейн достаточно было самой ничтожной суммы для проезда до Болье, где от добродушного и щедрого Амбургера можно было
взять необходимые средства для дальнейшего путешествия. Мы
знаем, что в самый день бегства Амбургер перевел Штейн через
Базунова две тысячи рублей, но повторяю, отсутствие этих денег
не явилось бы задержкою для путешествия.
Вся картина отъезда Штейн носит характер лихорадочно-спешного осуществления внезапно нахлынувшего желания. Заграничный паспорт выбирается лишь за несколько часов до отъезда, маршрут не намечен вовсе до самого последнего мгновения; в 10 часов Штейн хочет ехать через Финляндию, но, уже взяв билет, передумывает и бросается на Варшавский вокзал; необходимые для
308
женщины, отправляющейся в дальнее путешествие, вещи доставляются ей в беспорядке, наспех, лишь за 5 минут до отхода поезда.
Неужели, спрошу я, уже одна эта картина не указывает на то,
что отъезд был делом внезапного желания, а вовсе не результатом
предначертанного плана. Не ясно ли, что участие адвокатов никем не требовалось, ничем не вызывалось, являлось бесполезным
и даже лишним. К чему три спокойных ума там, где достаточно
одного безумного сердца! Но увы, обвинитель с документальными данными в руках устанавливает, что покойный член Государственной Думы Пергамент вечером 2 декабря составил проект телеграммы Амбургеру о высылке денег, что 3 декабря он проводил
из квартиры Базунова Штейн и Шульца, одевшего шубу Аронсона,
что после отъезда Штейн получал от нее телеграммы, давал на них
ответы, и знал о ее местопребывании.
Да, да – все это так. Знал, что Штейн едет, и молчал, видел
сборы и не препятствовал, получал телеграммы и отвечал на них.
Все это было. Но неужели можно предположить, что Пергамент
задумал побег, уговаривал, что он являлся инициатором, пособником преступления?
Для чего нужно было ему это бегство? Ведь не для того же, в
самом деле, чтобы возвращать затем по требованию Шульца три с
половиной тысячи рублей взятого им гонорара, или неужели, как
полагает обвинение, Пергаментом могло руководить опасение, что
в случае проигрыша дела Штейн карьера его как адвоката, недавно
переселявшегося в Петербург, может быть подорвана?
Конечно, нет. Пергамент был слишком крупной величиной;
известность его как юриста, как ученого, как общественного деятеля шла за пределы России. Колоссальная эрудиция, знание в совершенстве почти всех европейских языков, поразительная трудоспособность и крупное ораторское дарование, выделяли его в число
людей выдающихся. Окончив математический факультет, он посвятил было себя первоначально преподаванию математики, но
призвание звало его в другую область, и сдав экзамен наук
юридических, он поступил в ряды одесской адвокатуры, где сразу
309
же был избран председателем первого Одесского совета присяжных поверенных. Но известность его вскоре пошла за тесные пределы адвокатского сословия, и мы видим, что он избирается сначала членом Одесской городской Думы, а затем депутатом во вторую и в третью Государственную Думу, где не бросая адвокатуры,
работает почти во всех комиссиях, связанных с рассмотрением
правовых вопросов.
“На меня, – говорит Ольга Штейн в одном из показаний у
судебного следователя, – Пергамент производил неотразимое
впечатление”. Действительно, он обладал секретом чарующе
влиять на людей. Громадные познания и способности как-то
мягко прикрывались прирожденным внешним изяществом,
красивые мысли свободно облекались в легкие пелены стройной речи. Редко кого природа столь щедро наделяла своими
дарами. Дано было все. И что из этого всего извлек он лично
для себя, для своего благосостояния? – Жизнь скитальца, громадные долги, вечные преследования кредиторов, описи, переписывание векселей с наращением непомерных процентов, бессонные ночи над изнурительной ответственной работой, столкновения с сильными мира сего, нападки, дуэли и трагическая смерть
в расцвете сил и лет. Блестящий математик, не умел он внести
расчета в собственную жизнь, блестящий юрист доиграл безрассудно процесс своей собственной жизни. Еврей, говорят, да, еврей, но именно среди этой нации, в силу тысячелетней ковки ее
на многих наковальнях, и появляются от времени ко времени натуры высокого художественного чекана. Мало пригодные для обращения в жизни, не думающие о завтрашнем дне, с расточительностью принцев разбрасывающие направо и налево данные им
судьбою сокровища, бродят они по верхам жизни и в конце концов теряются в горных путях. Таким представляется мне и Пергамент. Если Штейн всю жизнь, идя по низинам, стремилась за обманчивыми призраками благ земных и путеводный факел ее затух
в душных испарениях земли, то светоч жизни Пергамента задули
свободные вихри горных вершин.
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]