Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
он поразил, отражая нападение, усвоите обстановку, среди которой ему жилось прежде, и ту, в которую он попал, избранный на
должность полицмейстера г. Нежина.
Это – драма, полная интереса, это – событие, где самые
дорогие чувства души обусловливали тот поступок, который
обвинитель возводит в преступление, но который был неотъемлемым правом подсудимого, неоспариваемым самим законом.
Одним словом: перед вами не подсудимый, который может надеяться на пощаду, перед вами неповинный, который
имеет право на нее.
Отойдемте немного назад, за несколько месяцев до гибели Левшука: узел события там.
В Черниговской губернии в деятельности некоторых органов управления, а в том числе и полиции, замечались непорядки, неряшливость и злоупотребления.
Но вот в губернию едет новый начальник, молодой, энергичный, с верой в свои силы, с сознанием важности принятой
обязанности.
Не надломленный косностью действительности, он и на
полицию смотрел глазами идеалиста, глубоко веруя, что определение, начертанное рукой преобразователя России, не пустое слово. А Петр Великий писал: “полиция есть душа гражданства: она порядки добрые строит, города и в них улицы
регулярно содержит, жен чистоту и дев целомудрие соблюдает”, – короче, “она есть государства основание надежное”...
Результатом не только добрых намерений, но и действительного проведения их в жизнь, было изменение состава полиции, приглашение занять высшие посты ее, обращенное к
лицам, от которых ожидалась крепкая воля и соответствующая обязанность службы, безукоризненность жизни.
А состав обновить было надо. Здесь никто не сомневался,
что в Нежине дело дошло до того, что низшие чины открыто
предавались пьянству, а средства к тому находили в лихоимстве; а
между высшими некоторые угодили под суд за то, что были образ-
151
чиками в этом отношении для своих подчиненных.
Ho где, в какой сфере сыскать подходящих людей, спорных освежить атмосферу и отстоять достоинство власти, устранив ее злоупотребления?
Начальник губернии обратился к той силе, на которую с
некоторых пор, едва ли не увлекаясь, мы возлагаем чересчур много надежд.
Известно, что слава наша, победоносная армия, по миновании боевой поры, служит для нас источником, из которого
исходят борцы со злом, с войной ничего общего не имеющим.
Герои войны оказывались удачными соперниками грозившей нам эпидемии, герои войны очищали целые губернии от
нашествия саранчи.
Оттуда же, как из среды наиболее годной к восстановлению порядка, прекращению разнузданности, – из числа молодых офицеров армии приглашены были способные люди
занять посты полицмейстеров в главных городах Черниговской губернии.
И действительно, в лице подсудимого, образцового офицера армии, администрация края приобрела человека, который внес иное, свежее, честное воззрение на свой пост. С быстротой, к которой его приучили походы, с твердостью полного сил человека, он поспешил высказать своим подчиненным иные, их ужаснувшие в первый момент, требования. Он
не допускал уклонения или неисполнения предположенной
цели. Он воспитывался в школе, где не знали, что значит неодолимое препятствие.
Молодой человек видал твердыни Карса и неприступные
укрепления Геок-Тэпэ и сам участвовал в их разрушении; он
думал, что так же легко он сломит застывшие, уродливые порядки старополицейского уклада, – и ошибся!
Твердыни векового злоупотребления, давнишние наросты
безобразия над мечтательными и чистыми формами петровского
здания оказались покрепче, чем инженерные постройки военного
152
гения турок и азиатских полудикарей. Там, в родной ему сфере действий, сопротивление врага дало ему имя, украсило грудь его знаками заслуженной славы; не то ему было суждено здесь: он разбит,
отступил, и, вместо патента на славу и почетного места, ему вручен обвинительный акт и предложена скамья позора, так не идущие ни к его молодости, ни к его достоинству.
Как могло все это случиться?
Я прошу вас припомнить все обстоятельства, имевшие
место 2 октября в здании нежинского полицейского управления.
Это было на первом месяце службы Савченко. Кое-кто
был уже смещен, но, впредь до приискания надежных людей,
низшие служители оставались. Да, может быть, Савченко думал, что эти последние при новых порядках, почуяв действительную власть, приочистятся, приуберутся.
Днем служащему при полиции десятнику Левшуку поручены были пакеты и бумаги с разносной книгой.
Но вместо того Левшук, следуя стародавнему обычаю,
отправился на базар и в одном из тех шинков, которые были
преимущественным местопребыванием полицейского надзора,
отдался своему, немного своеобразному, нежинскому способу
отправления своих обязанностей.
Результатом этого было то, что его видели на улице пьяным, а затем валявшимся около забора полиции. Все, что ему
вверено по службе, было или потеряно или тут же недалеко от
него колыхалось, в лужах грязи.
Пристав Яворский распоряжается отвести Левшука в карцер; его, вместо того, отводят в казармы при управлении. О
поступке Левшука доносят полицеймейстеру.
Он, получив заявление, что Левшук постоянно отличается пьянством, буйством, что данный поступок не единственный, приказывает составить постановление об исключении его из
службы.
Приказание немедленно исполняется, – через час, много
153
два, времени.
Надо вам напомнить, что Савченко ввел новые порядки:
вместо присутствия только раз в день, он, чтобы очистить делопроизводство от накопившихся многие годы нерешенных
дел, распорядился собираться два раза, утром и вечером; вместо прежде бывшего обыкновения, здесь рассказанного свидетелями, смену и назначение десятников отдавать, в руки секретаря и
старших из служителей, он ввел прием и увольнение по определению всей коллегии. Это и объясняет нам, почему определение было
написано в тот же день и почему к моменту несчастного события
в канцелярии и присутствии было налицо столько свидетелей.
К 6 часам в присутствие полицейского управления явился для
занятий Савченко. Пристав Яворский, член Полетика, письмоводитель Яблонский и секретарь Маринич были там же. Пройдя в
свою присутственную комнату, Савченко сел за стол на обычное
место, лицом к двери в канцелярию; против него занимался Яворский; Полетика сидел направо от него.
Между тем в переднюю вошел немного проспавшийся, но
еще нетрезвый Левшук, пробравшийся сюда благодаря неточному исполнению приказания Яворского, а именно приведенный для вытрезвления не в комнату с решеткой, а в обыкновенный полицейский казарменный покой.
О нем доложили.
“Вот и хорошо, – сказал полицеймейстер, – позовите его:
объявим постановление”.
После некоторого упорства, о чем рассказывает десятник
Носов, Левшук вошел.
“Как ты смеешь пьянствовать? Ты уволен. Можешь убираться”, – так обратился к нему Савченко.
Левшук стоит.
“Ступай вон, тебе здесь нечего более делать”.
Раздраженный таким небывалым отношением к пьянству полицейского служителя, еще весь под влиянием винных паров, всегда и прежде буйный и дерзкий, Левшук разражается площадной
154
бранью, обращенной к полицеймейстеру.
Как громом пораженный, вскакивает Савченко, со словами
“десятские, сюда” идет и выталкивает Левшука, конечно, не без
употребления силы, чтобы повернуть его.
Левшук отстраняет руки полицеймейстера со словами
“ныне драться нельзя” замахивается на своего начальника.
Савченко схватывает налету его поднятую руку, а другой наносит удар, чтобы отбросить его.
Левшук, однако, мгновенно оправляется от удара и бежит на него.
Савченко схватывает его за обе руки, – он и Яворский вам
показывали, как это было сделано, – и между ними идет борьба; тот держит руки дерзкого, а этот пытается вырвать их,
чтобы ударить начальника. Оскорбляемый – глазами, может
быть голосом, призывает здесь стоявшего Яворского отстранить нападающего. Яворский подходит и хватает руки Левшука, а Савченко, освободив руку, делает движение назад.
Но Яворский – слабый, малорослый человек, – вы все его
здесь видели, – а Левшук мужчина широкоплечий и замечательно силен. Когда он буянил и не хотел слушаться, когда
он дома дрался, пьяный, со своей семьей, то 3-5 десятских не
могли с ним сладить, – это здесь удостоверено всеми.
Взмахнул руками Левшук – и Яворского как не бывало:
он отскочил, может быть, отлетел в сторону.
Мгновенно, оставив его за собой, Левшук бросается на
Савченко, сопровождая своя движения нескончаемой бранью.
Но бывалый человек, видавший виды, Савченко не спускал глаз с нападающего; мгновение потеряно не было. В эту
секунду (ведь все это говорится так долго, а происходило оно
в течение нескольких секунд, – свидетели говорят, что не более трех минут длилась вся история, рассказанная и последующая),
– в эту секунду, видя бросившегося на него оскорбителя, видя, что
Яворский отброшен, видя, что при страшной силе Левшука нет
гарантий, что оскорбление не будет нанесено, в то же время пере-
155
живая все те чувства, какие подымаются, когда видишь врага, готового посягнуть на нашу честь, нанести ей тяжелый, невыносимый удар, Савченко обнажает шашку.
И делает он это не в тумане самозабвения, а сознательно, не
желая быть предметом оскорблений, но и не желая гибели врагу.
Он, соображая, – с той быстротой, с какой соображает тот,
кому стоять с врагом лицом к лицу приходилось часто, – что достаточно ошеломить Левшука, ударяет его тупой стороной шашки.
На лице покойного, на лбу, остались следы, оправдывающие объяснение Савченко. Левшук ошеломлен ударом. В это время его хватают и выводят в канцелярию.
Еще не вложив шашки в ножны, отчасти возбужденный
борьбой, отчасти, как начальник, желающий распорядиться
насчет мер с разъяренным пьяницей, он делает шаг к двери.
Пристав, десятский и другие, испуганные, кто бежит за
другими десятскими, кто боязливо прячется в присутствии,
кто, охраняя свою жизнь и здоровье, отстраняются от поля
борьбы: Савченко помнит, что после удара шашкой, когда ему
бросилась кровь в голову и у него потемнело в глазах, он никого не видел около себя...
Вдруг фигура Левшука опять перед ним. Со стулом в руках, с движением, как делается, когда мы хотим бросить в другого тем, что у нас в руках, сопровождая свое движение той
же бранью, он кинулся на Савченко.
Никто не держал Левшука; Яблонский, нагнувшись, спасал себя. Носова, Яворского – нет, секретарь и член остались
в присутствии и, если память им не изменяет, прихлопнули
дверь вслед за движением Савченко из присутствия в канцелярию.
Он теперь один перед Левшуком, и через мгновение на него
должен обрушиться удар.
Тогда, уже не с тем соразмеренным с опасностью приемом, который имел место в присутствии, но как человек, на
честь и неприкосновенность которого посягают, как человек,
156
которому природа, как и всякому живому существу, вложила закон
самосохранения, закон, перед которым преклоняются все писаные
права и уступают место, когда настало время его применения, –
Савченко бьет Левшука, наносит ему удар по руке, державшей стул.
Он думает, что он ударил раз, но не отвергает и двойного удара; в
это время он сводил счет с посягавшим на его честь, а не с числом
ударов.
Качество и количество ран и судьбу Левшука после этой
сцены вы знаете, равно как и поведение Савченко, так что разве
можно на этом месте остановить описание события.
Теперь выясним себе, что же это такое? Преступление,
равное обычному смертоубийству, или необходимая оборона?
И если это – оборона, то была ли она дозволительна по роду
защищаемого блага? И если она дозволительна, то не перешла ли должных пределов?
Об этом хорошенько надо подумать. Здесь перед вами
были высказаны весьма оригинальные взгляды, весьма сомнительного достоинства комментарии, как фактов, так и законов, к делу относящихся.
Позвольте же напомнить вам их и проверить с действительной волей закона.
Закон (101 ст. Ул.) знает случай, когда увечье и самая
смерть не вменяются в вину лицу, их причинившему; закон
разрешает самооборону и спасение других при опасности, грозящей жизни, здоровью, и при нападении на жилище или на
имущество. Но он требует, чтобы обороняющийся был в невозможности обратиться к содействию власти.
Не наказуя за деяние в состоянии самообороны, закон в
1493 ст. Ул. преследует тех, кто превысил предел необходимости и, по прекращении опасности, нанес нападавшему увечья, раны
и смерть. Но, по мысли закона, это деяние есть менее важное преступление, чем неизвинительное нанесение ран и увечья вне данного случая.
Мне кажется, что раз здесь было состояние необходимой
157
обороны, то спор должен бы был вращаться около вопроса: не нарушены ли пределы ее, и, сообразно нашему мнению, подсудимый должен бы был ожидать или освобождения его по суду, как
действовавшего в пределах права, или суда над ним по смыслу
1493 статьи.
Но с трибуны обвинения, помимо фактического спора,
предъявлено, позволю себе сказать, странное мнение, что 1493 ст.
к должностному лицу применяться не может, что должностное
лицо судится по 346 ст. Уложения, которая, дозволяя при явной
необходимости чиновнику наносить раны и увечья другому лицу,
при отсутствии этого условия, явной необходимости, наказывает
его за них, как за совершенные в неизвинительном состоянии.
Яснее: чиновник в состоянии необходимой обороны не наказуем, ибо его действия явно необходимы; всякое же действие, в
том числе и переход за пределы необходимости при обороне, по
мнению прокурора, есть деяние, наказуемое по 346 ст. Согласно
этому мнению, строго говоря, учение о необходимой обороне и о
нарушении ее пределов относится к области частных правонарушений, всякий же должностной человек по должности состоит вне
применения этих статей: его охраняет и карает 346 ст., разрешающая наносить увечья при необходимости и не знающая смягчения
при отсутствия этого признака.
Здесь что ни соображение, то ошибка, что ни довод, то логический и юридический грех.
Прежде всего: 346 ст. Уложения, грозя чиновнику за нанесение ран и увечья, говорит, что он будет наказан строже, чем
частный человек, сообразно тому, какое действие из упомянутых в статьях 1477-84 и 1489-92 Ул. он себе дозволит.
Значит, эта статья грозит чиновнику строгостью лишь за раны
и увечья, предусмотренные статьями, на которые в ней сделана
ссылка. В ссылке нет ни 1493, ни 1467 ст., трактующих о злоупотреблении обороной.
Очевидно, что чиновник, нарушивший эти статьи, не наказывается особо, а точно так же, как и частное лицо; оче-
158
видно, что увечья и смерть, нанесенная при обстоятельствах, указанных этими статьями, одинаково извинительны как для гражданина, так и для чиновника.
И это понятно. Необходимая оборона – естественное право человеческой личности. Она не даруется законом, а признается им, как состояние природное. Право обороны записано не
в книге, а в груди человека, оно не понимается, а чувствуется.
Чиновник, надев мундир, не поглощает в себе всего человека;
последний в нем остается. Поэтому все естественные права человека не умирают и в должностном лице.
Он чувствует, как и мы, страх, боль, он хочет жить не как
мыслящий мундир, а как мыслящий дух: когда грозят его здоровью и благу, он защищается, как и мы.
Отсюда, необходимая оборона – состояние возможное и
для чиновника.
А раз это не данное правом, а признанное правом, так сказать физиологическое состояние, то и извинение, которое закон оказывает нарушению пределов обороны, как извинение,
вызываемое условиями человеческой природы, неспособной
немедленно переходить от возбуждения к самообладанию, от
рефлексов к мгновенной задержке их, – должно одинаково
относиться и к чиновнику, ибо ипостась должности не изменяет в носителе ее общих свойств нашего духа.
Легкость прокурорского соображения доказывается тем,
что там было упущено из виду, что явная необходимость, о
которой говорит 346 ст., имеет, независимо от обороны, свое
приложение. Явная необходимость нанести увечье у частного лица
может быть лишь в обороне своего или близкого себе права, когда
оно непосредственно насилуется, а чиновник может, не будучи
лично в обороне, не защищая никого, около него находящегося в
опасности, употребить насилие, например, поддерживая порядок,
арестуя сопротивляющегося преступника и т.п.
Что учение об обороне мыслимо даже для начальника в отношении к подчиненному, это указано в законе, исходящем от той
159
же власти, которой обязано наше Уложение своей силой: 71 ст.
военно-угол. свода, говоря об ограничении случаев необходимой
обороны для подчиненного относительно начальника, последнего ставит под охрану этого права, без всяких отмен из общего
правила.
Наконец, против учения прокурора о смысле 346 ст. – авторитет самого закона. Из истории наших уголовных законов видно,
что 346 ст. – нового происхождения: в 1842 г. ее не было, она вошла в Уложение 1845 г. Составители Уложения думали, что она вводится потому, что, состоя чиновниками, лица могут совершить в
этом качестве все те деяния, на которые сделана ссылка, а поэтому
и необходимо, для поддержания в чиновнике большей бдительности к закону, усилить меру взыскания с них. Но ни оборона, ни
нарушение ее предела со стороны чиновника не встретили в законодательной сфере никаких особых мероприятий.
Обвинитель, кроме того, нападает на Савченко, ставя ему в
упрек, что он защищается то ссылкой на закон об обороне, то ссылкой на право свое оружие употреблять, как лица полицейского, на
основании Положения комитета министров. Обвинитель саркастически спрашивает: чем же руководился Савченко, поражая Левшука, – 101 ст. Уложения или §2 данного Положения?
Савченко одновременно и человек, и чиновник. Если для каждой из этих ипостасей есть особые права, то разве опираться на
них нельзя? Ведь прокурор тоже пользуется двойственностью Савченко: он обвиняет его, как чиновника, а просит казни как человеку. Савченко, конечно, как и всякий, в минуту опасности не размышлял, на основании которого закона он поступает так, а не иначе, но когда зовут его к суду, к ответу, он, если тот или другой или
оба вместе закона его защищают, опираясь на все средства спасения, поступает благоразумно.
А закон этот весьма внушителен. Вот его слова: “Каждый действующий не в составе команд, полицейский или жандармский
чин может при отправлении своих служебных обязанностей употреблять в дело оружие... для отражения нападения... хотя бы и не
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]