Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
после первого выстрела Засулич, как заметил генерал Трепов, хотела произвести второй выстрел и что, началась борьба: у нее отнимали револьвер. Это совершенно ошибочное показание генерал-адъютанта Трепова объясняется тем весьма понятным взволнованным состоянием, в котором он находился. Все свидетели,
хотя также взволнованные происшествием, но не до такой степени; как генерал-адъютант Трепов, показали, что Засулич совершенно добровольно, без всякой борьбы, бросила сама револьвер и не
показывала намерения продолжать выстрелы. Если же представилось генерал-адъютанту Трепову что-либо похожее на борьбу,
то это была та борьба, которую вел с Засулич Курнеев и вели прочие свидетели, которые должны были отрывать Курнеева, вцепившегося в Засулич.
Я думаю, что ввиду двойственности намерения Засулич,
ввиду того, что для ее намерений было безразлично последствие большей или меньшей важности, что ею ничего не было
предпринято для достижения именно большего результата, что
смерть только допускалась, а не была исключительным стремлением Засулич, – нет оснований произведенный ею выстрел
определять покушением на убийство. Ее поступок должен бы
был быть определен по тому последствию, которое произведено в связи с тем особым намерением, которое имело в виду это
последствие.
Намерение было: или причинить смерть, или нанести рану;
не последовало смерти, но нанесена рана. Нет основания в этой
нанесенной ране видеть осуществление намерения причинить
смерть, уравнивать это нанесение раны покушению на убийство, а вполне было бы справедливо насчитать не более как
действительным нанесением раны и осуществлением намерения нанести такую рану. Таким образом, отбрасывая покушение на убийство как не осуществившееся, следовало бы остановиться на действительно доказанном результате, соответствовавшем особому условному намерению – нанесению раны.
1
Прямо перед (ним), напротив (франц.).
31
Если Засулич должна понести ответственность за свой поступок, то эта ответственность была бы справедливее за зло, действительно последовавшее, а не такое, которое не было предположено
как необходимый и исключительный результат, как прямое и безусловное стремление, а только допускалось.
Впрочем, все это – только мое желание представить вам
соображения и посильную помощь к разрешению предстоящих вам вопросов; для личных же чувств и желаний Засулич
безразлично, как бы ни разрешился вопрос о юридическом
характере ее действий, для нее безразлично быть похороненной по той или другой статье закона. Когда она переступила
порог дома градоначальника с решительным намерением разрешить мучившую ее мысль, она знала и понимала, что она несет
в жертву все – свою свободу, остатки своей разбитой жизни, все
то немногое, что дала ей на долю мачеха-судьба.
И не торговаться с представителями общественной совести
за то или другое уменьшение своей вины явилась она сегодня
перед вами, господа присяжные заседатели.
Она была и осталась беззаветною рабой той идеи, во имя
которой подняла она кровавое оружие.
Она пришла сложить перед вами все бремя, наболевшей
души, открыть перед вами скорбный лист своей жизни, честно и откровенно изложить все то, что она пережила, передумала,
перечувствовала, что двинуло ее на преступление, чего ждала она
от него.
Господа присяжные заседатели! Не в первый раз на. этой
скамье преступлений и тяжелых душевных страданий является перед судом общественной совести женщина по обвинению
в кровавом преступлении.
Были здесь женщины, смертью мстившие своим соблазнителям; были женщины, обагрявшие руки в крови изменивших им любимых людей или своих более счастливых соперниц. Эти женщины выходили отсюда оправданными. То
был суд правый, отклик суда божественного, который взира-
32
ет не на внешнюю только сторону деяний, но и на внутренний их
смысл, на действительную преступность человека. Те женщины,
свершая кровавую расправу, боролись и мстили за, себя.
В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, – женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею
во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее
молодой жизни. Если этот мотив проступка окажется менее
тяжелым на весах общественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественной безопасности
нужно призвать кару законную, тогда – да совершится ваше
карающее правосудие! Не задумывайтесь!
Немного страданий может прибавить ваш приговор для этой
надломленной, разбитой жизни. Без упрека, без горькой жалобы,
без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что,
может быть, ее страдания, ее жертва предотвратят возможность
повторения, случая, вызвавшего ее поступок. Как бы мрачно ни
смотреть на этот поступок, в самых мотивах его нельзя не видеть
честного и благородного порыва.
Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остается только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления,
порождающие подобных преступников.
∗ ∗ ∗
Вера Засулич была судом оправдана.
33
ДЕЛО НОТОВИЧА
В 1888 году в Газете “Новости” была напечатана статья
“О чем говорить”. Вслед за ней появилась еще серия статей, в
которых вскрывались злоупотребления в деятельности Петербургско-Тульского банка. В этих статьях деятельность банка
сравнивалась с деятельностью Симбирско-Саратовского банка, дело о котором в свое время рассматривалось в уголовном
порядке н главные “деятели” которого оказались на скамье
подсудимых.
Членами правления Петербургско-Тульского банка была
подана жалоба прокурору С.-Петербургской судебной палаты, в которой редактор газеты “Новости” обвинялся в публичном оскорблении и клевете.
Окружной суд, рассмотрев жалобу, признал Нотовича виновным в инкриминируемых ему преступлениях и осудил его
к четырем месяцам тюремного заключения и к напечатанию
за его счет в 30 газетах судебного приговора.
Приговор был обжалован защитой. При пересмотре приговора он был отменен С.-Петербургской судебной палатой,
которая Нотовича оправдала. Приговор вновь был обжалован в Уголовно-кассационный департамент сената, который
его отменил и направил дело на новое рассмотрение.
Вторично дело слушалось 10 февраля 1893 г. Защищал
Нотовича П. А. Александров. Нотовичу вновь был вынесен
оправдательный приговор. Речь П. А. Александрова, заслужившая очень высокую оценку его современников и названная его “лебединой песнью”, полностью воспроизводится
ниже.
34
∗ ∗ ∗
Господа судьи! На страницах Уложения о наказаниях мирно покоится статья закона, редко тревожимая, редко вспоминаемая, ждущая того желанного луча рассвета, когда наступит и
для нее естественный час бесшумного погребения. А казалось при
ее рождении, еще не особенно отдаленном, что ей предназначена
деятельная будущность. Вооруженная мечом, довольно-таки солидного вида, в форме пятисотрублевого штрафа и шестнадцатимесячного тюремного заключения, она призвана была стать на страже между порывами к обличению существующего зла и оскорбляемостью поносителей всякой чести, умиротворять и уравновешивать эти два враждующие по своей природе элемента. Я разумею
закон о диффамации. Он прост и ясен, тверд и решителен!
Не оглашай в печати, заповедует он, ни о частном, ни о должностном лице, ни об обществе, ни об установлении, никакого такого обстоятельства, которое могло бы повредить их чести, достоинству или доброму имени.
Не все отнималось у печатного станка в его погоне за текущими явлениями современной жизни. Прежде всего и сам
закон допускал исключение. Наказание устраняется, если подсудимый посредством письменных доказательств докажет
справедливость позорящего обстоятельства, касающегося судебной или общественной деятельности лица, занимающего
должность по определению от правительства или по выборам.
Правда, конечно, и то, что лица, занимающие должности по
определению от правительства или по выборам, если совершают деяния, не соответствующие чести и достоинству, то, в
большинстве случаев, не чувствуют склонности вверять следы этих деяний письменам в свободное обращение. Остается затем розовая область отрадных явлений. Оглашение таких явлений
не возбранено; в этой области печать свободна. Хвали – что можно; одобряй – где нужно, славословь – где выгодно, ликуй – когда
это предоставлено.
35
Никто не оспаривал обязательной силы закона о диффамации,
никто не дерзнул возбуждать к нему неуважение, и тем не менее
случилось так, что жизнь пошла помимо закона. Справедливые
общественные требования и необходимость заставили смягчить его
безусловные требования, и в этом уклонении жизни от закона оказываются виновными не одни только обывательское самовольство
и писательская продерзость; к уклонному направлению приобщили себя и властная рука администратора, и подзаконный взгляд
судьи. Справедливые, честные, благонамеренные обличения звучащего зла более и более становились полезными и необходимыми для общественной дезинфекции. Правительству не раз пришлось
с выгодой воспользоваться в общественных интересах разоблачениями в печати. Суд, силой вещей и тpeбoваниями времени, побужден был входить в оценку цели обличения, цели, которая, по
буквальному смыслу закона, не должна была бы иметь значения
для кары. И, в конце концов, закон о диффамации в его практическом приложении остался вполне целесообразным лишь в сфере
обличения частной жизни, не имеющей общественного интереса.
Общественные и правительственные установления, должностные
лица сами увидели, что закон этот недостаточен для реабилитации их оскорбленной чести, остающейся под сомнением и после
обвинительного приговора над диффаматорами. Процессы диффамации стали редки, бесцветны и мало внушительны.
Праздную скамью обвиняемых в диффамации заняли обвиняемые в клевете. Картина выиграла в своей грандиозности и,
скажу, в симпатичности. Обвинитель являлся уже не с намордником, готовый набросить его на уста обвиняемого, как только
они раскрывались для доказательства справедливости напечатанного. Рыцарски честное преследовалось в этой борьбе равным
оружием и с уравновешенными условиями. Оскорбленный отдает себя публичному изобличению, он требовал доказательств,
оставляя за собой право опровергать их. Но иногда прекрасен
только сверху вид. Уравновешенность условий борьбы в процессах о клевете не легко достижима. Обвинители не расположены
36
делиться теми сведениями, которые находятся в их распоряжении и в их архивах. Так было и по настоящему делу. Наглядным
доказательством разверстки акций между подставными акционерами могла бы послужить квитанция банка, по которой заложенные там акции Масловского препровождены временно для
общего собрания в правление Тульского банка. Обвиняемый просил об истребовании такой квитанции, относящейся к общему
собранию 1881 года: ему в этом было отказано. Нотович просил
об истребовании от правления банка производств по содержанию, ремонту и продаже указанных им домов, оставшихся за банком, в подтверждение неправильностей отчетов. Масловский оспаривал право Нотовича на подобное ходатайство, и в ходатайстве было отказано. В своем возражении Масловский заявляет:
“В качестве частного обвинителя я оставляю за собой право
представлять только те доказательства и письменные документы,
которые я лично признаю необходимыми в интересах разъяснения настоящего дела” (заявление Масловского судебному следователю).
Вот вам и равенство борьбы, и уравновешенность условий. Немудрено, что при таком равенстве у обвиняемого, если
не совершенно отнимается язык, как в процессе о диффамации, то связывается настолько, что о равенстве оружия не может быть и речи. А казалось бы, чего же правителю Тульского
банка уклоняться от возможно широкого расследования дела
и, следовательно, возможно убедительнейшего восстановления их оскорбленной чести?
Но недостаточно одного процессуального уравновешивания сил и средств борющихся на суде сторон. Требование
этого разъяснения, требование справедливого взвешивания и
определения условий и взаимных отношений автора произведения, считающего себя оскорбленным, идет дальше, идет до самого
объема законного понятия о клевете. Оскорбленный оглашением в
печати позорящего его деяния, конечно, всегда и безусловно вправе требовать от оскорбителя истинности и доказанности напеча-
37
танного, но мера этих требований не может не подлежать известным смягчениям и ограничениям, – и не только в видах точнейшего
определения степени и меры виновности, но и для разрешения
вопроса – существует ли, действительно, виновность, удовлетворяет ли вина понятию о клевете?
В делах о преступлениях в печати, не в пример делам о других общих преступлениях, судья не может замыкаться исключительно в сферу уголовного кодекса; он, в силу необходимости и
высшей справедливости, должен быть политиком, как орган общественный, отправляющий свои функции в соображении условий и потребностей общественной жизни. Не нужно долго жить,
чтобы видеть, как в непродолжительные периоды изменяются
взгляды самой администрации на дозволенное и не дозволенное
в печати, как изменяются в этом отношении воззрения общества,
как видоизменяется применение закона, хотя он сам и остается тем
же, не имея возможности поспевать за всеми изменениями.
В делах о клевете выступают, в виде сторон, два интереса,
оба требующие своего охранения: интерес общественный – обличения существующего зла, оглашения затаившихся отрицательных
явлений жизни, их обнаружения и интерес личной оскорбительности – ограждения и восстановления чести, если только это не
есть интерес ограждения от беспокойства и препятствования нашему праву, любящему простор и неприкосновенность. Характер
и сила этих интересов в каждом случае требуют особого взвешивания и не подчиняются одной предустановленной мерке.
Если обличение зла, обнаружение явлений противозаконных
или просто вредных для общественности имеет право в печати,
если оно является одним из необходимейших и наиболее сильно
действующих средств общественной дезинфекции, то ему должен
быть дан соответственный простор, должны быть приняты в расчет и неизбежность ошибок, и некоторая неполнота доказательства истинности напечатанного оглашения. Так и понимает это
наша, еще молодая в делах печати, судебная практика. Перед вами
приговор высшего суда по делу о Куликове.
38
Куликов судился по 1839 статье Уложения, но содержание
приговора может одинаково относиться и к делам о клевете. В этом
приговоре мы видим, что Куликов судился за то, что относительно
управы, где он, кстати сказать, и служил, он напечатал заявление,
в котором, между прочим, называл служебные действия членов
управы относительно хранения и распоряжения деньгами систематическим хищением земских денег, то есть прямо обвинял их в
уголовном преступлении тяжкого свойства. Сенат нашел выражение неуместным, но указал, что “оно еще не служит для применения к Куликову 1039 Статьи Уложения, так как такая характеристика не содержит в себе прямого указания на совершение членами
управы каких-либо преступных действий, а может быть относимо
к беспорядочному и невыгодному для земства ведению земских
дел”. Такой взгляд и прием совершенно противоположны тому,
каким пользуются обвинители по настоящему делу. Сенат продолжает: “...документальные данные в пользу Куликова, содержащиеся в подробном его показании при предварительном следствии, а
равно приложенные к делу выдержки из журналов земских собрании и удостоверения старшин содержат в себе некоторое подтверждение указаний обвиняемого на непроизводительность трат земских денег и на известные неправильности в их расходовании”.
На этом основании Сенат оправдал Куликова. Следовательно, оказалось достаточным не всецелое, не полное, а лишь некоторое подтверждение данных из всего обличения, напечатанного Куликовым, чтобы признать действия его не подлежащими наказанию.
Вот тот прием, который может и должен быть, по всей справедливости, применяем вообще к делам о печати, когда
дело идет об обнаружении и обличении существующего общественного зла. Мера требований по отношению к истинности и доказанности напечатанного в обличительной статье,
по справедливости, должна степениться в приложении к отдельным случаям. Наиболее строгими должны быть такие требования, когда дело идет об оглашении какого-либо действия
из домашней жизни частного лица. Частная жизнь, по большей
39
части, не имеет никакого общественного интереса; оглашение ее
может служить только удовлетворением праздного любопытства.
Строгие требования справедливо прилагать, когда дело идет о лице
должностном, общественном деятеле, деятельность которого не
публична, который не может охранять свою честь и достоинство
гласностью своих действий и которому может быть нанесен несправедливым оглашением личный непоправимый вред прежде,
чем он будет в состоянии оправдаться посредством процесса о
клевете против своего неосторожного или злонамеренного обличителя. Строже можно относиться, когда дело идет об оглашении
какого-нибудь отдельного, несложного действия, обстоятельства,
эпизодического явления, которое удобно может быть проверено и
исследовано средствами самого обличителя, неосторожность и
легкомыслие которого в таком случае неизвинительны.
Совсем не то, когда дело идет об оглашении ненормальных и
неправильных, сомнительных и подозрительных действий целого
сложного установления, каким является крупное акционерное предприятие. Здесь – и значительность общественного интереса, и трудность исследования и разведывания злоупотребления. Для постороннего лица, публициста, здесь мало доступная область. Требовать
безусловной справедливости и полной доказанности всего того, что
в виде слухов, случайных сведений доходит до периодического издания через его сотрудников, корреспондентов, репортеров и случайных добровольцев – значит оставить публицистическому обличению невозможные условия. А между тем акционерные предприятия имеют огромную важность в нашей экономической, промышленной жизни. Общество заинтересовано в том, чтобы операция
этих капиталистических, промышленных предприятий совершалась
правильно, хозяйственно и законно, чтобы злоупотребления, которые туда вкрадываются, открывались и обличались своевременно,
потому что от этих злоупотреблений страдают не только хозяева предприятий, каковы акционеры, но и другие лица, вступающие в отношения с компанией, например облигационеры в ипотечном учреждении, вкладчики и т.п.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]