Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
кой-то в известной степени родства с таким-то, что такая-то состоит дочерью, падчерицей, женой, сестрой. Если не отвергать
родства, то и мы говорим, что 102 голоса составлялись из деятелей банка и их родственников. Родственникам, говорят, нельзя запретить иметь акции и являться на общие собрания. Пусть так! Но
для дела чрезвычайно важен этот родственный элемент. Так, например, фамилия Масловских является в четырех лицах, Кувшинниковых – в трех, Тизделя – в четырех, Бока – в четырех, Масленникова – в двух, Черкасова – в двух, Вайнберга –в двух. Остальные
акционеры мало появлялись на общих собраниях, а тут целыми
родственными группами идут. Говорят: мы им не раздавали акций, но эта партия, группирующаяся около вас, есть партия оценщиков, ревизоров, которых вы же сами выбирали. Наконец, эта
группа ваших родственников, которые не пойдут против вас.
Ax! Господа судьи, как бы мы хорошо себя чувствовали, если
бы за вашим столом, сидели теперь наши родственники, хотя бы и
не нашего подбора. Как не порадеть родному человеку! Составляется такая группа. Что же могут поделать тут Михельсон и Глуховской, которые идут против такой непреодолимой крепости и заявляют свой протест!
Таким образом, нам представляется доказанным, что общие собрания были из подставных акционеров. Не было меньшинства, потому что меньшинству тут нечего было делать;
могли быть только единоличные протесты, которые ни к чему
привести не могли.
Остается еще одно: отвлечение капиталов банка на биржевые спекуляции.
Масловский говорит, что в обвинительном акте Саратовского банка речь идет об отвлечении капиталов на собственные биржевые операции Борисова, а в Тульском банке этого
не было. Но Нотович не утверждал, что биржевые операции совершались на пользу и выгоду членов правления; он просто говорит, что капиталы отвлекались на биржевые операции. Это же нам
говорят свидетели: Михельсон, Костылев и Шершевскйй. Вот что
71
они говорят. Михельсон говорит: “Банк вопреки уставу покупал
негарантированные правительством процентные бумаги, причем,
если банк на этих бумагах терпел убытки, то стоимость процентной бумаги в счетах обозначалась по покупной öåíå, à íå ïî òîé,
по которой они были в действительности проданы. То же показывает Костылев. Шершевский говорит: на покупку спекулятивных бумаг затрачивалось около 8 миллионов, а года два тому назад
на бумагах этих была потеря около 90 тыс. руб., что подтверждается
и отчетами. Вследствие таких нарушений Шершевский вышел из
ревизионной комиссии, в который был с 1881 по 1886 год.
Таким образом, отвлечения капиталов на биржевые спекуляции были. Положим, они производились не к выгоде кого-нибудь
из членов правления, но тем не менее на биржевые спекуляции обращался такой капитал, который должен был служить обеспечени-
ем для облигационеров, которых по капиталам было в десять раз
больше, чем акционеров. Это действие незаконное, и разразись крах,
случись с банком крушение, само собою разумеется, что по-добные
операции с бумагами составили бы уголовный материал для применения 1155 статьи Уложения.
Таким образом, разобраны те факты, на которые указывалось
в статьях “Новостей”. Факты эти, как вы видите, подкрепляются
свидетельскими показаниями, справками с отчетами и балансами; но оглашение этих фактов не вменяется нам в вину, а вменяется нам в вину то, что эти факты мы сравнили с деяниями по Саратовско-Симбирскому банку. Дело идет, значит, о сравнении. Нам
говорят: мы хотя это все и совершили, но злостного намерения не
имели; материала уголовного не представляли. Относительно уголовного материала мы уже сказали, что каждое из этих нарушений
могло быть уголовным материалом при несчастном обороте. Что
же касается корыстных и других побуждений, то это для противозаконности не всегда требуется.
Нам вменяется в вину сравнение с Саратовско-Симбирским
банком. Неизвестно, к каким фактам относится, это сравнение.
Сравнение может быть неточное, преувеличенное, неудачное, по-
72
жалуй, даже сравнение может быть и оскорбительное, но как сравнение можно сделать предметом клеветы, когда указывается, в каком отношении предметы сравниваются? Если так оценивать сравнения, то обвинений в клевете не оберешься. Поймали на взломе
амбара человека с топором и ножом. Говорят, разбойник. Нет, говорит он, извините, я только вооруженный вор. Два казначея взяли из ящика по пачке денег и пошли играть в карты. Один выиграл
и внес взятую сумму в казну, а сумму выигрыша положил в карман. Другой проиграл – его обвиняют в растрате. Говорят: оба казначея одного поля ягоды. “Не клевещите, – говорит казначей
счастливый, – я не казнокрад, я ничего не растратил, я только нарушил правила о хранении вверенных мне денег”.
При такой строгости каждое сравнение можно будет более или
менее обратить в клевету. Ведь сравнивают предметы не тождественные между собой, а только похожие в том или в другом отношении, указывая на один или несколько признаков сходства. Ну,
кто бы стал требовать, чтобы человеческая шея, которую сравнивали с шеей лебединой, была покрыта лебяжьим пухом? Влюбленную девицу сравнивают с луной... Сравнение есть мнение,
вывод, его можно проверить, раз указано, к чему оно относится.
Но, говорят, сравнение с Саратовским банком что мы напомнили о скамье подсудимых, мы говорили, что вот те попали на
скамью подсудимых благодаря тому, что запутались а вы, перескакивая трещины и заделывая прорехи только благодаря этому не
попали, туда же... Но разве скамья подсудимых была так далека от
С.-Петербургско-Тульского банка, что о ней можно говорить с пренебрежение?
Теми тенденциями, которыми руководились деятели Саратовско-Симбирского банка, правители С.-ПетербургскогоТульского банка не задавались; тех не менее они совершали
такие рискованные и неправильные действия, которые при
несчастном обороте могли привести банк к крушению, а крушение это могло окончиться и скамьей подсудимых. Слава богу,
она ушла и, по всей вероятности, иногда не будет грозить почтен-
73
ным деятелям Тульского банка, с чем их и поздравляю.
Но ведь сидящие на скамье подсудимых не всегда бывают грешнее тех, которые ходят на свободе.
Покончив с разбором тех фактов, которых касалось дело,
предстоит ответить на очень немногие вопросы, которые возбуждаются, между прочим, жалобой обвинителей, а отчасти
возбуждаются и нашей жалобой.
Первое – увеличение наказания. Я, по крайней мере, троих из господ обвинителей знаю, как людей вполне добродушных, и не верю, чтобы они желали увеличения наказания. Я
думал это и раньше; это подтвердил сегодня и представитель
обвинения А. В. Михайлов, сказавший, что, прося об увеличении наказания, они хлопочут только о восстановлении симметрии между мотивами суда и резолютивной частью приговора. Следовательно, дело идет об апелляционном параде. Для
симметрии просят накинуть четыре месяца тюрьмы. Вот, что
значит художественный вкус и любовь к красоте линий! Так
это крепость, воздвигнутая против нас, на которую бы мы полезли и которую старались бы разрушить! Пусть она так и
останется, как памятник парада.
Но следует сказать о мотивах, которые будто бы вызвали
напечатание статей.
Господа судьи! С большим волнением я хочу сказать вам,
что я не в силах бороться на почве этих обвинений, выставленных против Нотовича. Я человек старого времени, я принадлежу
началом моей деятельности к первым годам судебной реформы. Я
проникнут градациями того времени, а в то время всякая непорядочность в прениях удалялась, и чистоплотность и порядочность
прений считались одним из лучших украшений суда. Мне не по
сердцу, не по вкусу, не но характеру и не по силам принимать борьбу
на этой почве – исследовать мотивы, которыми руководствовался
писатель, излагая ту или другую статью. Да разве преступления
печати представляют такие крупные преступления, по которым
нужно еще рыться в душе писателя и искать, почему он написал ту
74
или другую статью?
Говорят нам: вы напечатали ваши статьи против нас, потому что мы перестали печатать объявления в вашей газете,
не выдали вам дополнительные ссуды.
Мы не будем искать таких мотивов печатного произведения. Для чего на этих розысканиях останавливаются, отчего
не поискать других причин? Ну, жены поссорились, дети передрались. Кухарки пересплетничали, соседи перебранились, –
тогда придется выставлять на вид и тянуть всякую грязь.
Разве мотив статьи может иметь влияние на состав преступления? Разве он может иметь влияние на определение наказания? Умысел – да, это необходимый элемент клеветы, но
мотив не имеет значения.
Потом, какие особенно блестящие результаты доставило
это розыскание мотивов? Дальше подозрений не пошло дело.
Если бы мы стали руководствоваться такими подозрениями,
то тоже бы указали, что до 14 января обвинители не жаловались. Первая статья, которая была напечатана, не возбудила
их гнева и обвинения в клевете. А когда 13 января было напечатано, что вслед за этим пойдет ряд статей, в которых надеются разоблачать неправильные действия Тульского банка,
тогда, после появления этой статьи, приноситься жалоба. Тогда
и мы у вас стали бы искать мотивов и так же произвольно, как вы
ищите мотивов у нас. Свидетели заподозреваются. Кто же эти свидетели? Один из свидетелей сам ушел из правления, другого уда-
лили. Все это ваши враги.
Само собою, в числе друзей и мы можем найти свидетелей, которые подтвердили бы обстоятельства, нами приводимые. Но ведь эти свидетели, которые попали, а может быть, и
не попали в число врагов ваших, свидетельствовали и поддерживали свои свидетельства документами. Мы хотели идти
дальше в пределах этих свидетельств – мы просили о доставлении делопроизводств, но вы сами не нашли возможным дать
нам в руки эти доказательства.
75
Затем если Нотович писал против банка оскорбительные статьи, потому что вы перестали печатать объявления в его газете, то
что же сказать о тех газетах, в которых печатались ваши объявления? Значит, они руководствовались исключительно этим печата-
нием, чтобы восхвалять вас? Я думаю, что когда появляется статья, нужно судить по ее содержанию. Публика привыкла судить
писателя по его тенденции, по его образу мыслей и судить об известном факте по содержанию статьи, по ее основательности, не
отыскивая мотивов, в расследовании которых можно запутаться,
как в лабиринте. И в конце концов я думаю, пусть уж лучше наши
публицисты будут недовольны непомещением объявлений и пишут правду, чем будут получать в виде ли объявлений, в виде ли
чего другого то вознаграждение, которое в виде платы за публикацию обнаружилось в последнее время в дружественном нами державе в таком ярком виде.
В деле есть еще один эпизод, который указан в апелляционной жалобе и который был упомянут сегодня в докладе палаты. Это филологические розыскание об имени Нотовича.
Нам не выпала та честь, которая выпала на долю имени Фонвизина, – о том справлялись во втором отделении Академии
наук. Имя Нотовича не представляет такой знаменитости, и о
том послали справляться в участок, хотя для правосудия это розыскание было совершенно излишне.
Перехожу теперь к требованию печатания приговора в
двадцати газетах. На чем основывается это требование? Пример небывалый в летописях судебной практики. Требование
это блещет изобретательностью, но отнюдь не основательно.
1535 статья говорит, что судебные приговоры об изобличеных в клевете могут, по желанию подвегнувшегося ей, быть
опубликованы в столичных и местных губернских ведомостях
за счет виновного. О столичных говорить нечего. Но какие
могут быть местные? Может ли их быть множество? Нет, местные губернские ведомости можно отнести к трем группам:
местные – по месту жительства изоблеченного в клевете, или
76
местные – по месту жительства изоблеченного в клевете, или местные – по месту жительства подвергшегося оскорблению,
или по местные – по месту суда. Значит, только в одной из
этих трех местных газет могут быть публикуемы приговоры
об обвиненных в клевете; ни каких других местных или частных газетах не говориться в статье закона, и основания к тому,
чтобы приговор печатался во всех двадцати газетах, не представляеся. Этот закон относится к 1845 году. Закон о клевете
в печати появился впервые в Уложении о наказаниях и был
законом, который предусматривал будущее, так как в 1845 году
никакой клеветы в печати и быть не могло, потому что вся
печать была подцензурная. Статья эта заимствована из европейских кодексов, где она имела применение; у нас она предназначалась иметь применение только в отдаленном будущем.
Когда это отдаленное будущее сделалось настоящим, тогда
появился дополнительный закон. И вот что, между прочим,
говорит 1047 статья Уложения, вышедшая в 1865 году вместе
с новым законом о печати. “Постановляя приговор в отношении к повременному изданию, суд может определить, чтобы в
следующем номере сего издания, если оно не прекращено, помещен, был и означенный приговор”, то есть именно в том
издании, в котором была напечатана статья, признанная клеветнической.
Вот то начало, которое провозгласил новый закон о печати. Это начало относится к опозорению, к диффамации, к
брани. Оно относится и к другим преступлениям. Если в группе новых законов о печати не имеется особого закона о клевете, то только потому, что этот закон существовал раньше и
помещен в другой части Уложения.
Таким образом, это новое начало относительно печатания обвинительных приговоров должно заменить прежнее,
вытекающее из 1536 статьи. Говорят, наши операции совершаются в нескольких губерниях; поэтому мы требуем, чтобы, помимо других газет, приговор был напечатан и в “Губер-
77
нских Ведомостях” тех губерний, на которые операции банка простираются. Но ведь банк правит делами из Петербурга,
следовательно, только в Петербурге и уместно печатание.
Во-первых, если держаться такого начала печатания обвинительных приговоров по пространству деятельности оскорбленного, то ведь не предохранишь себя от неудержимого
потока требований. Представим себе, что кто-нибудь написал клеветническую статью о мануфактуре Саввы Морозова
или о виноторговле братьев Елисеевых. Произведения этих
фирм расходятся по всей России – от хладных финских скал до
пламенной Колхиды, прошу вас сосчитать, во скольких газетах
нужно было бы напечатать обвинительный приговор, потому
что во всех местностях России эти два, с одной стороны, мануфактурный деятель, а с другой – виноторговец совершают свои
операции. Ведь надо были бы удовлетворить их требования.
Да зачем? Ведь сегодня сами представители обвинения говорят, что губернских ведомостей никто не читает, ну а если их
никто не читает, то к чему же печатать там обвинительный приговор? Да зачем я буду навязывать читателям газет, в которых
самая статья не помещена, зачем буду навязывать чтение печатного приговора о такой статье, которая им неизвестна?
Я понимаю, читатели “Новостей” видели статьи, они могут
быть заинтересованы прочесть на нее опровержение, обвинительный приговор. Но какое дело читателям “Тульских губернских ведомостей” прочитать обвинительный приговор о Нотовиче, осужденном за клеветническую статью, которой они никогда не читали? Это требование всецело неосновательно – и я не сомневаюсь
в том, что оно будет отвергнуто.
Я заканчиваю.
Позвольте мне, господа судьи, обратиться к вам с вопросом: помните ли вы хотя один такой случай, когда вследствие
статьи, ошибочной или клеветнической, потерпел бы крушение какой-либо банк? Вы не помните такого случая, потому
что его не было. Но что банки рушились, то погибали состоя-
78
ния не только людей богатых, но и бедных, благодаря тому, что
печать не смела или не хотела обратить внимание на злоупотребления, делавшиеся в них, – такие случаи можно считать десятками. С 1875 года со времени легкой руки Московского ссудного банка,
видели десятки банков, потерпевших крушение, но об этих банках
было полное молчание в печати и благодаря – эму молчанию погибали и состояния, и сбережения бедного люда.
Необходимо взвесить общественные интересы, необходимо
обратить внимание, что банки, акционерные предприятия не
находятся положении безответном и беззащитном. Ведь они в
своих руках имеют такие средства, публичность собрания и
отчетности, которые всегда могут изобличить всякую несправедливую о них статью. Им стоит только собрать общее собрание для того, чтобы дать отчет в своих действиях. Этот
отчет всегда может быть напечатан, может быть напечатано
опровержение. Ничто не обязывает акционерные банки и вообще акционерные правления раскрывать двери общих собраний для публики, но никто и не воспрещает. Во всяком случае,
если желательно восстановить честь, то восстановить честь
можно собственной отчетностью, давая ее публично перед
опозицией, которую нужно создать, а не угнетать своей правленской партией. Это такое средство, которым не может обладать самая сильная газета в мире. Отчего же не прибегнуть к этому средству? Отчего не искать удовлетворения здесь? Ведь огорчение,
причиняемое неправдой известному учреждению, не так досадно,
как оскорбление, причиняемое частному лицу. Я полагаю, частному лицу, которое не может прибегнуть ни к какому публичному
оправданию в своих действиях, остается единственное убежище –
суд. Я понимаю прибегающего к суду чиновника, который не имеет возможности отдавать публично отчет в своей деятельности,
потому что она совершается в стенах канцелярии, но для огромного акционерного предприятия представляется более средств к оправданию и к очищению, чем процесс о клевете. Но когда вы, господа, прибегаете к суду, просите обвинения в клевете, то нельзя
79
возлагать на обвиняемого таких требований, чтобы он доказал с
полной точностью все то, что в его статьях содержится о многосторонней и достаточно сокровенной деятельности. Требовать
этого – значит закрывать уста печати. Уважая такие неудобоисполняемые требования, суд, может быть, закроет тому или другому
недобросовестному писателю рот, но с этим вместе наложит молчание на всю печать.
Господа судьи! Не защита Нотовича ждет вашего приговора – его ждут от вас интересы общества и печати.
∗ ∗ ∗
Суд вынес оправдательный приговор.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]