Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
Ф. Н. Плевако
ДЕЛО АЗБУКИНОЙ
В 1861 году Елизавета Бекман после нескольких лет незаконного сожительства с графом В.В. Мусиным-Пушкиным
вступила с ним в законный брак.
Во время внебрачной совместной жизни Бекман детей не
имела, хотя по ее словам, до брака у нее был выкидыш младенца. Вскоре после брака графиня Мусина-Пушкина стала
говорить окружающим ее лицам, что она беременна. Вместе с
тем начинают распространяться слухи, что беременность графини ложная, что графиня задумывает устроить мнимые роды,
что она взяла себе в услужение девушку, которая скоро должна родить и ребенок которой будет выдан за графского.
По настоянию родных графа Владимира Владимировича
Мусина-Пушкина, в то время уже совсем больного, врачом в
начале мая 1862 года производится освидетельствование графини, удостоверяющее, что в это время у нее признаков беременности не было.
В ночь на 27 сентября граф В.В. Мусин-Пушкин, разбудив прислугу, сообщил ей о рождении графиней дочери. 3 октября ребенок был крещен, а затем занесен в метрические книги законной дочерью графа, Александрой.
После смерти Владимира Мусина-Пушкина, через пять лет
по рождении ребенка, брат графа Алексей Владимирович заявил судебной власти о том, что выдаваемый женою брата за
своего ребенок рожден не ею, а находившейся в то время у нее
в услужении крестьянкой Азаевой и что это сделано его невесткой в целях закрепления за собой имущества его покойного
брата. Со слов Азаевой было выяснено следующее: графиня
81
Мусина-Пушкина, заметив ее беременность, уговорила ее отдать
ей ребенка. Для родов ее отправили в Москву, но с дороги тайно
от всех вернули и поместили в сенях, рядом со спальней графини,
где она находилась до тех пор, пока совершенно оправилась от
родов. Рожденного ею ребенка у нее сейчас же после родов взяли.
Графиня Мусина-Пушкина, в то время уже вышедшая замуж
за Азбукина, сперва показала, что дочь Александра рождена действительно ею и что рассказ Азаевой вымышлен. Затем через полгода она изменила свои показания, рассказав, что ребенок рожден
не ею, а привезен ее мужем после того, как у нее в Москве за неделю до этого случая был выкидыш, и что муж сам уговорил ее выдать этого ребенка за своего.
Незадолго до суда и на суде Азбукина отказалась от последнего объяснения, заявив, что дала его по уговору поверенного графа А.В. Мусина-Пушкина, обещавшего ей за это
100 тыс. руб., и поддержала первоначальные объяснения.
Лечивший графиню во время, к которому относится подлог в актах рождения ребенка, врач показал, что правильного
течения беременности тогда у графини быть не могло ввиду
ее болезни.
Из рассказов домашних графа Мусина-Пушкина можно
было заключить, что графиня в то время симулировала беременность.
На основании этого Елизавета Федоровна Азбукина была предана суду по обвинению в подлоге, в актах о рождении
ребенка (1441 ст. Улож. о наказ.); крестьянка Азаева и служившая у Азбукиной Федосья Семенова обвинялись в пособничестве совершенному преступлению.
Дело это слушалось в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей 24 января 1873 г.
Гражданский иск со стороны графа Алексея Владимировича Мусина-Пушкина поддерживал Ф.Н. Плевако.
Моя задача, гг. присяжные заседатели, будет короче задачи прокурора: я не имею права, подобно ему, настаивать на том,
82
что подсудимая виновна в известном преступлении.
Я не имею в виду добиваться той цели, которая принадлежит прокурорскому надзору, – чтобы по признании подсудимых виновными закон наложил на них ту кару, которая
накладывается на всякого, не уважающего требования закона. К счастью для меня, слово мое не будет иметь прямою целью отягощения участи подсудимых.
В интересах семейства графа Мусина-Пушкина я буду говорить об одном вопросе: ребенок, которого Елизавета Федоровна называет своей дочерью и дочерью своего покойного
мужа, графа В.В. Мусина-Пушкина, – действительно ли èõ ðå-
бенок и действительно ли он имеет право войти в это семейство и назвать членов его теми именами, которыми вправе
называть их законная дочь В.В. Мусина-Пушкина.
Вопрос, который возник по настоящему делу в семействе
графа Мусина-Пушкина, вовсе не имущественный исключительно, как, по-видимому, старался доказать вчера защитник Азбукиной. Если вы припомните, то дело это начато не теми лицами, которым особенно близки имущественные интересы после
покойного графа. Здесь читаны были письма кн. Меньшикова, кн.
Трубецкого, Шернваль-Валлена и др., которые, благодаря родству, связаны с Мусиными-Пушкиными. Эти лица первые начали это дело, в котором они не имели никакого имущественного
интереса; они первые заинтересовались вопросом, действительно
ли у В.В. Мусина-Пушкина родилась дочь.
Таким образом, неверно то положение, которое, по-видимому, проводилось во время судебного следствия, – что дело это обязано своим происхождением только желанию потерпевшего от
преступления, гражданского истца графа А.В. Мусина-Пушкина,
воспользоваться состоянием брата.
Напротив, переписка по этому делу началась давно, еще
при жизни В.В. Мусина-Пушкина, началась благодаря слухам
о том, что графиня Мусина-Пушкина ложно выдает себя беременною. Слухи не представляют, конечно, верного доказательства ка-
83
кого-нибудь события, но, с другой стороны, со слухов начинаются
сведения о всяком мало-мальски достоверном событии. Если действительно графиня Елизавета Федоровна принимала разного рода
меры, чтобы сообщить ложные сведения о своей беременности,
то, конечно, подобные меры прежде всего должны были быть известны прислуге, далее – тем лицам, с которыми прислуга перешептывалась, и затем слухи пошли далее, причем к ним прибавлялось много недостоверного, недействительного.
На эту недостоверность многого и указывает кн. Меньшиков
в своем показании. Как вы помните, он сообщал много сведений
и частью сам называл их такими, которым особенно верить нельзя.
Но что было однообразного во всех слухах, всходивших из
местности Клинского уезда, где жили Мусины-Пушкины, это – то,
что графиня не беременна, что матерью она не будет и старается
сообщить неверные сведения о своей беременности. Подобные
слухи волновали родню Мусина-Пушкина, и ими-то объясняются
дальнейшие действия.
Конечно, слухи, распространяющиеся в известной местности, не всегда заслуживают доверия; если, например, про
лицо, которое мы особенно уважаем, распространяется слух,
обидный для него, то мы нисколько не поверим этому слуху;
напротив, мы скорее поверим слуху о таком человеке, которого считаем способным к действию, приписываемому ему.
Родственники графа Мусина-Пушкина поверили слухам
об Елизавете Федоровне по другим обстоятельствам, которые сопровождали настоящее деле. До их сведения доходил
тот неоспоримый факт, что графиня до замужества несколько лет жила в доме В.В. Мусина-Пушкина, что между ними
были известные отношения, которые только впоследствии освятились таинством брака, что у Елизаветы Федоровны во все
это время не было детей и что причина этого заключалась в болезни графини.
Показалось странным, почему же в течение пяти лет, до
1861 года, больная женщина ни разу не рожала, а затем, всту-
84
пив в брак, сделалась так счастлива, что в течение 19 месяцев принесла двух детей – дочь Александру и сына Владимира.
Сомнение родственников графа Мусина-Пушкина росло
еще и потому, что они знали В.В. за человека больного. Из
судебного следствия видно, что он перед рождением девочки
Александры находился на излечении у доктора, а затем сенат
признал его человеком умственно расстроенным, и над ним
назначена была опека.
Вся эта совокупность обстоятельств вела к тому предположению, что вряд ли у Елизаветы Федоровны могли быть
дети.
С другой стороны, было понятно ее желание иметь детей.
Дело в том, что положение вдовы при отсутствии детей довольно незавидное: она получает весьма незначительную долю
из состояния мужа; если же после умершего супруга есть дети,
то все имение остается в семье.
Сомнение родственников повело к тому, что графиня Мусина-Пушкина была освидетельствована доктором Гартманом. Заметьте, что это освидетельствование произведено было при жизни покойного В.В. Последнее замечание я делаю для того, чтобы
до известной степени ослабить то соображение, которое высказано вчера противною стороною, – что не началось ли преследование Елизаветы Федоровны собственно из желания, чтобы называемое ее дочерью дитя не было признано таковым со стороны суда и не воспользовалось имуществом, оставшимся после
смерти В.В. Если бы действительно дело это началось после смерти В.В., то подобное соображение могло бы иметь место, но мы
видим, что еще при жизни покойного графа были предпринимаемы меры, которые могли привести к положительному
или отрицательному решению вопроса, возникшего у родственников Мусина-Пушкина.
А.В. Мусину-Пушкину дело досталось, так сказать, только в
наследство, – он продолжает начатое другими и для этого имеет
два интереса: если ребенок этот – не дочь его брата, то состояние
85
последнего пойдет не к этому ребенку, а туда, куда следует, по закону, т.е. к А.В. Мусину-Пушкину. Но кроме этого интереса есть другой, более важный: если этот ребенок – не дочь его покойного брата, то, конечно, для него тяжело навязывание ему в родню человека совершенно чужого, для него тяжело, чтобы ребенок, не принадлежащий его покойному брату, считался его племянницею.
Вот этот вопрос, более чем имущественный, должен занимать семейство Мусина-Пушкина, и, вероятно, именно этот
вопрос заставлял принимать те или другие действия, о которых
мы слышали в переписке родственников Мусина-Пушкина, носящих другие фамилии. Те лица вовсе не заинтересованы здесь
имущественно, но они не менее графа А.В. были заняты вопросом, кто же это в самом деле, родственница их или нет, следует
ли ее ввести в свой дом или следует смотреть на нее, как на
чужую, о которой, должны заботиться лица, связанные с нею
естественною связью.
Для разрешения этого вопроса вчерашнее следствие представило те или другие данные. Конечно, прежде всего приходится
разрешить этот вопрос таким образом, что если по каким-нибудь
данным, имеющимся в деле, оказывается, что Елизавета Федоровна не в состоянии была никогда быть матерью по каким-нибудь
физическим недостаткам, то сомнения быть не может, – тогда очевидно, что дитя, котором идет речь, не ее.
Но в настоящем деле нет таких безусловных данных, которые
бы давали право делать заключение, благоприятное для гражданского истца. Мы только знаем, что графиня была больна известной
женской болезнью, которая препятствовала правильной беременности, но не исключала безусловно возможности ее. Так сказал
нам эксперт по выслушании мнения о болезни, графини доктора,
лечившего ее, и петербургского доктора, свидетельствовавшего ее.
Тот же петербургский доктор дал сведение по более близкому
нам вопросу: если графиня могла быть беременна, то áûëà ëè îíà
в мае в таком положении, что ребенок, рожденный ею в сентябре,
принадлежит ей. Судя по тому, что в мае он никаких признаков
86
беременности не нашел, следует думать, что или беременности
вовсе не было, или она была только в самом начале.
Эксперт, выслушав вчера мнение Гартмана, сказал, что äîëæ-
но быть что-нибудь из двух: или графиня действительно в сентябре родила дочь и тогда в мае у нее должны были быть признаки
беременности, который не мог не распознать доктор, или, если
доктор не распознал их, то графиня или вовсе не была беременна,
или могла родить в сентябре только преждевременно. Но указаний на то, что в сентябре родился преждевременно ребенок нездоровый, неспособный к жизни, мы в деле не находим; напротив, из того факта, что ребенка после рождения целый месяц не
крестили и, следовательно, не усматривали, чтобы его жизнь была
в опасности, видно, что ребенок, вероятно, был совершенно доношенный, а в таком случае, принимая во внимание свидетельство
Гартмана, надо думать, что матерью этого ребенка была не та женщина, которая в мае не имела признаков беременности, соответствующих четвертому месяцу.
Оспаривая свидетельство Гартмана, защитник Азбукиной говорит, что в этом свидетельстве есть маленькая несообразность:
если бы действительно Гартман в мае не нашел у графини никаких признаков беременности, то она не решилась бы так рано,
именно в сентябре, назвать чужого ребенка своим.
Но не забудьте, что графиня избрала для этого тот день, который был днем родов женщины, согласившейся отдать ей своего
ребенка. Графиня, не стесняясь свидетельством Гартмана, должна
была заявить о рождении будто бы ею ребенка именно в тот день,
когда разрешилась от бремени Фекла Азаева; иначе ей никто не
поверил бы, если бы она объявила о своих родах, положим, в ноябре и показала ребенка, рожденного два месяца назад.
Вот данные, которые относятся собственно к медицинской
стороне дела.
Но для разрешения вопроса, чей этот ребенок, мы имеем
еще другие сведения, данный нам еще другими подсудимыми.
Фекла Аэаева и Федосья Семенова утверждают, что ре-
87
бенок, называемый Александрою Мусиною-Пушкиной, на самом
деле рожден Азаевой. Верить или не верить этому сознанию – это
дело вашей совести; я со своей стороны считаю нужным указать,
что есть достоверного в этом сознании.
Фекла Азаева указывает то место в доме Мусина-Пушкина, где она разрешилась от бремени. Присутствие такого
места в доме после многочисленных расспросов свидетелей
не опровергнуто. Федосья Семенова говорит, что она присутствовала при родах Азаевой.
Вам, может быть, покажется сомнительным, каким образом в течение нескольких дней роженица и бабка могли быть
скрыты в доме так, чтобы их никто не заметил. Против этого
сомнения я укажу на то, что передача ребенка была тайной,
которую запрещалось разглашать, и приняты были все средства к тому, чтобы посторонние лица не узнали тайны.
Вот данные, по которым можно верить показанию Азаевой.
Правда, против этого показания мы имеем показания других
свидетелей. Так, священник говорил, что сам граф называл ребенка своим. В прочитанном показании умершей бабушки мы
слышали также, что граф назвал ребенка своим и сказал, что сам
его принял.
Но является странным, что у женщины больной, которая постоянно страдала известными недостатками, оказались роды настолько благополучными, что бабка вовсе не нужна была. Ни бабка, ни священник не были при родах и потому не могут утверждать, что ребенок рожден был действительно графинею. Что же
касается до слов графа, то им можно придать и такое значение,
что, быть может, граф сам соизволил на то, чтобы чужой ребенок
получил его имя, чтобы впоследствии, после его смерти, семейство его, состоящее из жены и дочери, было защищено от всякого
постороннего влияния, чтобы никто другой не мог поднять руку
на имущество его.
Во время судебного следствия противная сторона возбуждала вопрос о том, какою целью графиня, желала обмануть мужа,
88
привезла его в деревню ко времени своих родов, не следовало ли
ей, напротив, радоваться, что муж находится в Петербурге, и письменно, сообщить ему о разрешении от бремени.
Но если бы граф, имея возможность сомневаться в действительности родов, находился бы во время их за 700 верст
от графини, то сомнение его не разрешилось бы. Если же граф
видит рожденного ребенка и не знает, что другая женщина
только что разрешилась от бремени в его доме, он скорее мог
поддаться обману, чем если бы в Петербурге узнал о родах
графини.
Для разрешения вопроса, чей этот ребенок, некоторые
данные может дать и объяснение предполагаемой матери ребенка. Вы слышали, что ребенок этот находится в пансионе.
Правда, со стороны бывшей графини Мусиной-Пушкиной
было заявлено, что ее не допускают к ребенку, но до известной степени позволительно сомневаться в этом. Графиня могла бы представить данные, по которым видно было бы, что
она прилагала усилия повидаться с ребенком и этим усилиям
противодействовала чья-нибудь рука. Но этих данных не пред-
ставлено, и нам остается остановиться на другом факте, которого не оспаривает и сама подсудимая, – что ребенок отдан на
воспитание по ее просьбе и что она по отношению к этому ребенку ничем не осуществила естественных прав и привязанностей,
которые существуют между действительною матерью и детьми.
В дополнение к объяснению, представленному прокурорским
надзором для разрешения вопроса, чей это ребенок, я упомянул
обо всем том, что осталось у меня в памяти. Цель всех моих объяснений – просить вас разрешить сомнение, действительно ли этот
ребенок рожден в браке графа Мусина-Пушкина с Елизаветою
Федоровною или рожден совершенно постороннею женщиною.
Это составляет главное требование наше, от которого, дальнейшее
зависит, как следствие от причины.
Я не спорю и не имею права спорить против того, что священное право матери на ребенка и святое право ребенке назвать
89
эту женщину, если только она мать его: “Ты, моя родная”, – есть
такое великое право, пред которым все посторонние интересы должны отойти на задний план и, если вы найдете возможным сказать, что ребенок этот рожден действительно Елизаветой Федоровной, то, конечно, и говорить нечего, что было бы странно, было
бы жестоко с нашей стороны настаивать на том, чтобы этот факт
был отрицаем.
Но, с другой стороны, если обстоятельства убедят вас, что
этот ребенок не рожден Елизаветой Федоровной, а принесен
со стороны, то тогда под влиянием сожаления к участи ребенка не дерзайте произнести решения, которым вопреки очевидности вы назвали бы эту женщину матерью того ребенка: искусственно создав между ними родственную связь, вы не дадите ребенку счастья, которое дает естественная связь между
матерью и детьми. Искусственный союз не приводит к счастью. Вы, другой, третий суд можете заставить эту женщину
называться матерью ребенка, можете заставить ребенка считать эту женщину своей матерью, но, если они в самом деле не
стоят в родственных отношениях, то союз этот будет союз навязанный, насильственный, и несмотря на то, что благодаря вашему
решению ребенок пойдет рука об руку с этой женщиной, он останется навсегда сиротой.
Поэтому я прошу вас рассмотреть все обстоятельства настоящего дела и разрешить стародавнее сомнение, которое
зародилось в семействе графа Мусина-Пушкина: ребенок, которого Елизавета Федоровна называет своей дочерью, действительно ли рожден ею от покойного Мусина-Пушкина или
он взят со стороны, принадлежит кому-нибудь третьему.
И тогда отдайте его этому третьему, который имеет на
него более прав, чем те, которые стараются теперь доказать
свои права.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]