Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
вооруженного, сделанного даже одним лицом, при условиях, когда никакое иное средство защиты не было возможно”.
Вам говорят, что, как бы мы там ни спорили, мнение наше о
законе должно смолкнуть пред разъяснениями председателя, к которому и приглашают нас прислушаться; но устав не воспрещает
пред вами изъяснять смысл закона и излагать доводы, по которым
мы полагаем, что тому или другому требованию его не соответствуют данные фактические признаки деяния. Голос председателя, когда он будет поучать вас, заставить нас молчать: и этой обязанности мы не нарушим. Но этой обязанностью ограничивается
требование закона. Закон позволяет нам и до речи председателя,
во время прений, и после речи, путем жалобы, высказывать взгляды, с ним несогласные. А история русской судебной жизни записала немало блистательных побед, одержанных мнениями нашей
профессии над единичными и коллегиальными взглядами даже
корифеев магистратуры.
Вам говорят, что толкование в нашем духе поверхностно и
более глубокое вдумчивое чтение закона 346 ст. открывает иной
смысл в законе. Но разве же можно людей карать за то, что они
нарушают не ясный и открытый, а какой-то таинственный и недоступный голос закона. Невольно вспомнишь прекрасные слова
моего собрата по оружию: закон – это барьер, который ясно указывает, куда запрещено идти, а не скрытый капкан, в который попадает неосторожный...
Стойте же на страже неприкосновенности личности, не
соглашайтесь со мнением, что человек может быть наказан не
за злую волю, а за нарушение ему неведомых толкований закона, изображенных людьми, не подумавшими о целях его. Не
колеблясь ни минуты, верьте, что закон не ловушка, а ясная
воля правящей власти, и всех, кто отвергает подобное мнение, не считайте за действительных оракулов права...
Я кончил с одной частью юриспруденции обвинителя; теперь разберем его юридические и практические воззрения на
права, защищаемые самообороной.
161
Когда здесь мы все внимали урокам мудрости, раздававшимся с трибуны прокурора, я думал: что мне они напоминают?
Bce вы знаете, что летописи мира полны рассказами о великих и бессмертных людях, совершавших чудеса в качестве законодателей, полководцев, строителей общества.
Но вот со школьной кафедры молодой учитель рассказывает
мальчикам уроки истории. Он не был ни полководцем, ни вождем, но из десяти один не удержится в его роли вести свою критику действий великих людей. В уши его слушателей несутся одна за
другой мудрые поправки, изобретение молодым педагогом: о, как
несчастны ганнибалы, юстинианы, платоны, что не слыхали во
время этих уроков и не правили своих ошибок под руководством
столь надежных учителей!
Не то же ли и тут? Сидя в кабинете, с Уложением в руках,
регулирующим, но не поучающим, прокуратура преподает самой жизни, всеобщему и однообразному закону души, уроки
холодного рассудка. Оскорбление, страх, импульсы самозащиты, влияние развития среды на чувство чести, – все сокровища действительности – как не бывали. Как будто в жизни
боятся, оскорбляются, обороняются и умирают, отстаивая свою
честь, не иначе, как по указанию Уложения, а не Уложение говорит об этих предметах потому, что на них указывает жизнь.
Но прислушаемся к урокам.
Здесь говорили вам, что защищаемы могут быть лишь
жизнь, здоровье и имущество.
Но действительность никогда не согласится с подобным
взглядом.
Мы понимаем, но не уважаем тех людей, которые готовы
ценой унижения спасти свою физическую целость или свои
достатки. Наоборот, не все ли уважение, не внутреннее ли
одобрение мы шлем навстречу тем, кто не жалеет ни своих
благ, ни даже своей крови, когда речь идет о чести, о достоинстве, попранных врагом?
Недаром судебная практика наша устами высшего своего
162
авторитета, Сената, вместо перечисления того, что может быть
защищаемо обороной, употребляет выражение “защищаемое
благо”.
Вам говорят, далее, что защищаться можно только тогда,
когда мы не виноваты в том, что собственными поступками
вызвали нападение. Это верно: оборона против обороны неизвинительна. Но как доказывается этот аргумент?
По мнению обвинителя, Савченко, позволивший себе вытолкать пьяного подчиненного, площадной бранью оскорблявшего его перед лицом собравшихся членов присутствия,
сам тем вызвал Левшука поднять на себя руку. Далее, он полагает, что, во всяком случае, при наличности в комнате присутствия членов полиции, Савченко мог прибегнуть к помощи властей, а не самовольно распоряжаться с врагом; что, поступив в полицию, он должен был, по роду службы, приучить
ухо и глаз к грубостям, с какими ему пришлось бы считаться;
что здесь, наконец, вернее всего предположить, что несдержанный Савченко просто мстил Левшуку за то, что тот обругал его, и бросился в канцелярию “косить его” шашкой, как выразился Левшук, просто из мести, не зная удержу своему гневу; что
маленькая сценка со свидетелем Подольским, которого, по словам
его, Савченко ударил за то, что он, сопровождаемый 15 подгулявшими его собратьями, ворвался в его квартиру, показывает натуру
и привычки обвиняемого; что ссылка Савченко на то, что он защищал свою честь, должна быть устранена, потому что пьяный
городовой не мог быть, опасным для нее, а мирному должностному лицу, каков есть полицейский, некстати переносить в свою новую жизнь особые, щекотливые, понятные в военном человеке
взгляды.
Я не знаю, как мне и возражать на это. Обвиняя во что бы
то ни стало, вам внушают, что взрыв молодого человека, возмущенного нахальством и площадной бранью Левшука, взрыв
оскорбленного дерзостью подчиненного начальника был насилием, чуть ли не оправдывавшим все дальнейшие поступки
163
оскорбителя. Но ведь это очевидная ошибка.
Вам говорят, что Савченко мог обратиться к помощи власти, что в присутствии ее органов для самозащиты нет места.
Но забывают, что Савченко сам-то и был представителем
власти, на то и носящим оружие, чтобы самому, когда нужно,
отстранять посягательства на ее достоинство, а не робко обращаться
к другим. Забывают, что Савченко обнажил шашку тогда, когда,
вырвавшись от Яворского, Левшук бросился на него с поднятой
рукой, то есть когда посторонняя помощь в лице пристава была
позади, а враг-оскорбитель впереди, и его поступок не мог бы быть
предупрежден другими.
Забывают, что удар шашкой по руке был сделан в канцелярии, когда Левшук замахнулся стулом, при обстановке, исключающей постороннюю помощь: Яблонский спасал собственную персону, члены полиции остались в комнате присутствия, а прочее уходили за десятскими.
Во всяком случае, самооборона излишняя, когда ее могут
устранить посторонние, излишняя лишь при условии; чтобы
эти посторонние, власть или частные лица, действительно устраняли грозящую опасность; но когда Савченко, непосредственный
начальник полиции Нежина, подвергшийся нападению среди белого дня в самом присутствии, среди полного состава властей,
увидал себя тем не менее предоставленным самому себе, он понял
и испытал, что жизнь и честь наши спасаются не присутствием, а
деятельностью власти, понял, испытал – и должен был положиться
лишь на собственные силы.
Полиция в лучшем смысле – функция той же власти, что и
прокуратура. Никакая грубость той среды, среди которой она
вращается, не должна убивать в ее составе ни достоинства, ни
права на уважение: в том-то и была задача Савченко, чтобы
взамен распущенности попытаться ввести лучшие порядки в
нее, попытаться не свыкнуться с ее недостатками, а ее приучить к законности и порядочности.
Что касается обвинения Савченко в мстительности как
164
мотиве его поступка, то оно – результат невдумчивости со стороны прокурора.
Может быть, мы, мирные люди, боящиеся крови, уже если доходим до того, что прольем ее, то, опьянев, не можем
удержаться от гнева; но человек войны, каким был Савченко,
кровь видал, и она его не могла отуманить: не сотни ли раз, обнажая свой меч, разя врагов отечества, он, однако, мгновенно удерживал руку, едва слышался призывный звук отбоя или прекращения битвы; не мгновенно ли, при готовности врага положить оружие, он товарищески жал побежденному руку, хотя за час назад
свирепо глядел ему в глаза, ничего другого не желая, как сразить
его.
Мстительность? Да разве, желай он мести, не мог он отмстить ему, не рискуя собой, отметить, препроводив его к суду?
Поднятая рука, замахнувшаяся стулом! О, какой бы страшный обвинительный акт вылился из-под пера прокуpopcкoro
надзора, какие возвышенные учения об охранении достоинства власти здесь мы бы слышали.
Поддерживая учение о мстительности, ссылались на горячность Савченко, вызвав свидетеля Подольского, десятника, уволенного Савченко за пьянство.
Что мудреного, что, не зная в лицо его, вбежавшего к нему в дом во главе толпы подгулявших, Савченко выгнал его
просто по праву всякого освободиться от ватаги, вскочившей
без спросу в ваше помещение. Если же припомнить, что Подольский уволен за пьянство со службы, уволен Савченко, то
вопрос о том, кому больше верить, как было дело, решается
ясно. Савченко не имеет злобы к Подольскому, Савченко не
судится за него; нельзя того же сказать о свидетеле: он, потерявший место, не носит, конечно, благодарности к своему строгому начальнику.
Савченко ставят в вину, что он на чувство чести смотрел
не как мирный чиновник, а как человек войны, офицер.
Но как же требовать невозможного? Да разве эта разви-
165
тость чувства – не желанное явление?
Да, всякая профессия оставляет на человеке следы свои и
влияет на его поступки и миросозерцание. Человек очага боится крови, его сердце сжимается от одного воображения ее;
заслышав опасность, он подымает руки так, как это нужно,
чтобы взывать о помощи или защищаться от удара.
Человек лагеря, особенно воспитанный в его понятиях не в
те эпохи мира, когда военная сила, почти праздная, кажется для
постороннего глаза бесполезной, а в те, когда на защите интересов
страны, жизни и чести своего народа, она приобретает лавры славы и уважения, – человек лагеря свыкается с кровью, скучает по
битве, крики “опасность” его не пугают, он не зовет, а спешит на
помощь, и привычная рука сама собой хватается за эфес меча, который, как органический прирост, неотделим от его тела.
Профессия влияет и на взгляд на “уязвимое место чести”, на
это “святая святых” человека.
Так, муж науки всю свою славу, все право на честь и поклонение связывает со своими изысканиями в области истины.
Ему нет “горше укоризны”, как сомнение общества в чистоте его
мысли и слова, во внутренней правде того, что возвещается им с
кафедры. За истину он отдает все блага мира и прелести его, все
соблазны суеты и богатства.
Так, гражданин, которому радости и горе страны – что
своя радость, что свое горе, гражданин, носящий в сердце желания, а в мыслях мечты о благе отечества, оскорбляется, когда
заподозрят его, что в общественном служении он достигает
своих личных целей, что он меняет девизы и символы по указанию своей пользы и своего вреда; и, опозоренный клеветой,
готов он у барьера кровью смыть обиду, удивляя храбрейших
презрением смерти, когда злость врагов готова отнять честь
от его жизни.
Человек лагеря, человек организованной силы, отстаивающий страну мечом и грудью, всю свою честь воплощает в
готовность не жалеть своей крови, не бледнеть, когда опа-
166
сность угрожает его достоинству. Обвинение в трусости, обвинение в забвении того, что у него есть под рукой оружие,
для него смертельная обида.
Человек мира удовлетворен, когда он смыл оскорбление,
человек меча не должен допустить возможности нанести его себе.
Воспитанный в подобной школе, что чувствовал Савченко,
когда поднятая рука готова была опозорить его чистое имя? Какая
сила могла заставить его, вместо привычного движения к своему
неизменному товарищу –шашке, робко смирив себя, со взглядом,
молящим о пощаде, звать себе на помощь?
Нет, он поступил так, как продиктовала ему природа, а в этой
природе жаль было бы что-либо калечить, ломая ее по указанию
безжизненного учения.
И я не боюсь, защищая его, упрека в том, что служу словом дурному делу.
Мы здесь видели полицейского, начальника, поразившего своего подчиненного, но тем не менее мы не отступили от нашего
девиза стоять за тех, кого давит насилие могущества. Вы все видели, что в лице Савченко боролась свежая сила, мечта о законности, с ужасной, безобразной, всегубящей, лихоимствующей действительностью. Начальник здесь был оскорблен не в минуту увлечения ширью и волей властительного произвола, а в минуту, когда
он требовал уважения к себе во имя достоинства и справедливости своего поступка. Подчиненный – это не был бесправно, дрожа
и бледнея, стоящий во фронт перед суровым деспотом безответный солдат; это был дерзкий, пьяный лихоимец, хотевший устранить человека, впервые потребовавшего от стражей порядка и воздержания от грабительских и буйных привычек.
Неужели Савченко должен погибнуть? Если вы хотите, чтобы
мечта Левшука исполнилась, чтобы честные люди бежали с мест,
а те, которые любы отребью пьяниц и вымогателей, заняли их, –
осудите Савченко!
Если вы хотите, чтоб чувство чести было пустым звуком,
а неприкосновенность лица – легендой, осудите Савченко!
167
Скажите ему, что ничто, ни его прошлое, ни эта чудная, полная отваги, боевая жизнь, когда он, жертвуя за нас жизнью, нам
добывая славы, мечтал, что и ему вы дадите право на честь и на
защиту ее, – что все это было напрасно: мы забыли про них, мы не
носим чувств благодарности. Если хотите быть строгими, – будьте, осуждайте!
Но ни ваш суд, ни даже удвоение казни недостаточны изменить его решения: и, зная и предвидя их, он все же предпочел бы лучше умереть, но руке, запачканной взятками и лихоимством, не допустить коснуться до его чистого, до его незапятнанного лица!
168
ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ ПРИСЯЖНОГО
ПОВЕРЕННОГО СТАРОСЕЛЬСКОГО
Дело Мамеда Рза бек-Бакиханова, Фатаха Гаким-оглы и
Мешади Мамеда-бека, обвиняемых в убийстве присяжного
поверенного С.Д. Старосельского, слушалось на выездной сессии Тифлисской судебной палаты в г. Баку 27-28 сентября
1899 г.
Защищали подсудимых: Мешади Мамеда – присяжный
поверенный П.П. Пуцило, Фатаха Гакима – частный поверенный Гурский и Бакиханова – присяжные поверенные П.Г. Миронов и Ф.Н. Плевако.
15 ноября 1895 года в г. Баку ночью был ранен несколькими выстрелами из револьвера присяжный поверенный
С.Д. Старосельский. На другой день он скончался.
Старосельский перед смертью заявил, что в подстрекательстве к преступлению он подозревает сельского старшину
села Забрат Монаф Гашим-оглы и члена Бакинской городской управы Балабек-Оруджалибекова, против которых он вел
гражданское дело.
Очевидцев преступления не было, и все обвинение было
построено на косвенных уликах. Дознание по этому делу производилось чинами местной полиции, фигурировавшими на
суде в качестве свидетелей. Результатом этого дознания было
привлечение в качестве обвиняемых семи человек; Мешади
Мамеда-бека и Фатаха Гакима по обвинению в том, что они
нанесли Старосельскому раны, от которых он умер; Гюль Касума и Кербалай Гусейна – в том, что, не принимая непосредственного участия в убийстве, они помогали преступлению,
169
стараясь устранить препятствия к нему; а Бакиханова, Монофана
Гашима и Ибрагима Алепкера – в подкупе убийц.
Дело это разбиралось в Бакинском окружном суде 27 февраля 1897г. Бакиханов был приговорен к каторжным работам без срока, Мешади Мамед и Фатах Гаким – к каторжным
работам сроком на 20 лет; остальные подсудимые оправданы.
На этот приговор обвиненные принесли апелляционный отзыв, в котором доказывали безосновательность обвинения, как по
отсутствию мотивов преступления, так и по шаткости улик, добытых дознанием полицейских приставов г. Баку Насырбекова и
Мнасарова, которые все время фигурировали на суде в качестве
свидетелей.
Приговором палаты Фатах Гаким-оглы и Мешади Мамед признаны виновными, но наказание уменьшено им до 15 лет
каторжных работ. Бакиханову вынесен оправдательный приговор. Ниже приводится речь Ф.Н. Плевако в защиту Бакиханова.
∗ ∗ ∗
Все внимание наше устремлено теперь вперед, в будущее,
на тот момент дела, когда вы вынесете ваш приговор.
Прокурору, предлагающему предать подсудимого суду
первой инстанции, ставящей свой приговор, еще можно утешаться мыслью, что могущую вкрасться в мнение судей ошибку
исправит пересмотр дела в высшей инстанции.
Ваша роль иная: ваше слово – последнее слово во существу, слово, переходящее в жизнь, как слово свободы или смерти заживо. Ваше решающее слово – высший акт справедливости и правосудия; его не ждет критика, и поэтому оно должно
быть обставлено всеми возможными условиями, обеспечивающими его истинность.
Для судебной же истины необходимы два условия: чистота материала, из которого строятся приговор, и широта гори-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]