Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
бравировавшего только лишь одним нахальством самодура и потешника?”.
Находя эта сообщение оскорбительным для него как для должностного лица, продолжающего исполнять обязанности непременного члена, г. Донико-Иорданеско просил возбудить против
редактора газеты “Новости” и автора фельетона уголовное преследование по 1039 ст., причем присовокупил, что, хотя он и был судим Одесской, судебной палатой, но тем не менее не за вопиющие
злоупотребления, так как приговорен лишь к выговору, без внесения в послужной список, в подтверждение чего представил копию протокола судебного заседания Одесской судебной палаты 17
мая 1886 г.
Из копии этой и из приговора палаты видно, что отставной
майор Донико-Иорданеско предан был суду Одесской судебной палаты по обвинению в преступлении, предусмотренном
1 частью 341 ст., и что судебная палата, признав его виновным в том, что, состоя в должности непременного члена и
предъявив иск, в качестве частного лица, в подведомственном ему вороническом волостном суде к поселянину Скобичу, впоследствии переменил свою роль и уже в качестве должностного лица обратился к понудительным мерам против воронического волостного правления, предписав последнему
немедленно привести в исполнение состоявшееся по его делу
в волостном суде решение, – на основании 343 ст. приговорила его к выговору без внесения в послужной список.
Привлеченные в качестве обвиняемых гг. Нотович и Василевский, не признавая себя виновными, объяснили: Нотович – что фельетон составлен на основании отчетов о деле по
обвинению Донико-Иорданеско, редактора и корреспондента газеты “Одесский Листок”, в оскорблении его в печати,
помещенных в предъявляемых к делу ¹ 304 “Одесского Листка”, ¹ 305 “Одесских Новостей” и ¹ 248 “Ведомостей Одесского Градоначальства”, и что, так как из отчетов этих видно, что Донико-Иорданеско был судим за ряд злоупотребле-
191
ний по службе и подвергнут наказанию, что рассуждения “Одесского Листка” по поводу этих злоупотреблений, констатированных судом, дослужили для Донико-Иорданеско основанием к возбуждению уголовного преследования против редактора и корреспондента этого “Листка” и, наконец, что Одесская судебная палата, рассмотрев это дело, признала редактора и корреспондента невиновными, – то ввиду этого фельетона “Новостей”, составляющий
лишь краткое извлечение из сказанных газет основанием к обвинению его, Нотовича, служить не может; Василевский – что сущность составленного им фельетона, вся, без изъятия, заимствована им из отчета газеты “Одесский Листок” о деле Донико-Иорданеско, обвинявшегося в Одесской судебной палате, в подтверждение чего просил истребовать к делу копии приговоров Одесской
судебной палаты от 17 мая 1886г. и от 11 ноября 1886г.Из приговора от 11 ноября 1886г. видно: 1) что редактор газеты “Одесский
Листок” Навроцкий и корреспондент Дульский преданы были суду
за помещение в ¹ 101 этой газеты следующей корреспонденции:
“Недавно бессарабское губернское по поселенским делам присутствие получило уведомление из министерства уведомление, что
В.О. Доякжо-Иорданеско устраняется от должности с преданием
суду, вследствие чего пост непременного члена остается вакантным, а так как до общих выборов еще более полутора года, то губернское присутствие нашло необходимым заместить эту должность
кем-либо из дворян по назначению. Выбор пал на Митрофана Никифорова фон-Гольбаха. Есть несомненная надежда, что с назначением г. Гольбаха беспрерывные и ни к чему не идущие пререкания непременного члена с представителем уездной администрации не будут иметь места, не будут тормозить нормальный ход дела,
а главное, крестьянские общества облегченно вздохнут, так как едва
ли г. Гольбах станет разъезжать на шестерке (точно сатрап) без прогонов, едва ли он учредит из поселян род милиции, едва ли он из
желания угодить своим земским патронам будет под конвоем доставлять в земледельческие экономии неисполнивших частных договоров рабочих и 2) что судебная палата, находит, что представ-
192
ленными обвиняемыми письменными доказательствами справедливость оглашенных в упомянутой корреспонденции обстоятельств, признаваемых г. Иорданеско позорящими его служебную
деятельность, доказана, признала Навроцкого и Дульского невиновными”.
Из газет, представленных г. Нотовичем, видно, что в них
помещены отчеты судебного заседания Одесской судебной
палаты по делу Навроцкого и Дульского и что в отчетах этих
упоминается о признании судебною палатою Донико-Иорданеско виновным в злоупотреблениях по службе, о представленных Навроцким и Дульским документах, доказывающих справедливость оглашенных ими в печати обстоятельств и об отказе тов. прокурора от обвинения Навроцкого и Дульского.
На суде гг. Нотович и Василевский не признали себя виновными.
* * *
Никогда еще, г.г. судьи, мне не случалось видеть обвинительного акта, написанного в виде самого полного и убедительного оправдательного приговора – настолько полного, что как раз на том месте, где написано “посему Нотович и
Василевский обвиняются”, вы можете, не добавив ни одного
слова, написать: “и посему Нотович и Василевский должны
быть признаны оправданными”. Все, что может быть сказано
в защиту подсудимых, все, что делает обвинение их совершенно невозможным – все это приведено в обвинительном акте, с
таким тщанием и последовательностью и притом с такою возрастающей энергией, что именно на самом конце, как бы для
финала, выставлен факт, добивающий обвинение окончательно, т.е. указаны судебные приговоры, которыми все сообщенное о г. Донико-Иорданеско признано действительно справедливым. В конце глухо выставлена 1039 ст. уложения и ни одной
193
фразой, ни одним намеком не соединены между собой не согласуемые логикой экспозиция дела и вывод да нее. Понятно, что мы
встречаем подобное обвинение с полным недоумением.
Здесь, в судебном заседании, судебные приговоры о Донико-Иорданеско, вполне поддерживающие подсудимых, остались, понятно, в прежней силе и ничуть не поколеблены,
как это мы докажем впоследствии. Обвинитель приводит только выдержки из фельетона, как бы дополняющие приговоры,
несогласные с приговорами, но все это относится, пожалуй, к
тону газетной статьи “Новости”, а не к, содержанию. Говоря о
тоне, мы должны заметить, что для применения 1039 ст. Улож.
необходим умысел оскорбить именно должностное лицо, ока-
çàòü неуважение к его званию, потому что, когда этого нет, то
обида будет частной. Но в статье г. Василевского с первых же
строк мы видим полную уверенность автора, что он имеет дело
с лицом, покинувшим службу, с частным лицом. Г. Василевский прямо пишет: “Донико служил непременным членом в
уездном присутствии”, т.е. больше не служит. Мало того,
г. Василевский убежден, что Донико оставил, службу вследствие Суда за злоупотребления – и если это было заблуждение
со стороны г. Василевского, то заблуждение, во-первых, вполне искреннее, которое, как всякая ошибка, должно служить к
оправданию, а во-вторых, это было и не совсем полное заблуждение, потому что в то время Донико действительно был
устранен от должности по случаю следствия над ним за служебные злоупотребления.
А если это так, т.е. если Василевский третировал Донико
как частное лицо, удаленное со службы за преступления, и вообще если Василевский обсуживал совершенное Донико и признанное судом служебное преступление, то 1039 ст. опять-таки
неприменима, потому что она предписывает уважать должностных лиц, но никогда не предписывала и не может предписывать почитать в должностных лицах даже их преступления, оглашенные судебной властью во всеобщее сведение.
194
Служебные преступления и упущения Донико признаны двумя судебными приговорами: одним – обвиняющим его самого,
другим – оправдывающим его обвинителей. Этими двумя, взаимно друг друга дополняющими, приговорами установлено, что Донико безвозмездно требовал для себя шестерки в парадном уборе
для разъездов по службе, что он применял свою служебную власть
для исполнения решения по одному собственному гражданскому
делу и что он силой, под конвоем, приводил рабочих к помещикам
для исполнения частных договоров.
Теперь, обсуждая эти поступки, неужели г. Весилевский не
имел права назвать употребление Донико служебной власти в своем
собственном гражданском деле “самодурством”? Чем, спрашивается, почтеннее слово “превышение власти”, употребленное в приговоре палаты? Да ведь это одно из самых презренных преступлений – и слово “самодурство” есть слово, совершенно подходящее,
так сказать, вполне разрешенное к употреблению судебным приговором относительно Донико, ибо превышение власти бывает в
большинстве случаев самодурством, в особенности, когда сам суд
говорит, что оно сделано нервно расстроенным человеком. Затем
в словах “майор-гроза, майор-лихач, майор-триумфатор” ровно
ничего бранного нет, и нужно быть неизлечимым ипохондриком,
чтобы воздержаться от улыбки при мысли о непременном члене
уездного присутствия, грозно требующем себе на станциях митрополичью чуть ли не царскую триумфальную упряжь! Конечно, это
“потешно”. Но пуще всего Донико оскорбляется словами: “вопиющие злоупотребления” и говорит, что он таковых не совершал, потому что судебная палата сделала ему “только выговор”. По-видимому, Донико считает “вопиющими” только те преступления, за
которые положены строгие наказания. Но он глубоко заблуждается, – это явное филологическое недоразумение. Никто не назовет
убийство, поджог, подделку кредитных билетов, и т. п. преступления вопиющими, именно потому, что за них и без того положены
очень грозные наказания, а потому и “вопиять” об их преследовании совершенно было бы излишне. “Вопиющими”, наоборот, на-
195
зывают именно те преступления, за которые слишком слабо наказывают, которые вопиют о большем возмездии, которые потому и
возмущают нас и заставляют нас кричать о них, что к ним слишком легко относятся. И как не назвать вопиющим злоупотреблением, например, такое насилие, как приведение Донико рабочих под
конвоем к помещикам для отбывания частных обязательств? Как
не назвать “нахальством” требование Донико, чтобы суд наказал
его обвинителей за ложь, когда все сообщенное о нем оказалось
документально правдивым от слова до слова?..
Итак, я нахожу, во-первых, что г. Василевский сообщил о Донико сущую правду, признанную двумя судебными приговорами:
во-вторых, что г. Василевский и не думал ронять служебное достоинство непременного члена уездного присутствия, а напротив,
находил, что Донико по справедливости лишен этого почтенного
служебного звания за свои недостойные поступки и, наконец, втретьих, что г. Василевский почитал себя безусловно вправе не
церемониться с той стороной деятельности Донико, которая была
опороченасудебным приговором.
В заключение я напоминаю вам г.г. судьи, что сатира г.
Василевского, всегда изящная, вечно юная, занимается вышучиванием рода человеческого чуть не через день в течение
целых 15 лет, в различных периодических изданиях, и, несмотря на такую опасную и длинную карьеру, она всегда держала себя умницей, не вызывая ни жалоб, ни наказаний. Такой же умницей она была и в этом деле, и вы, я полагаю, не
найдете в ее поведении ничего непристойного. Вспомните,
что совершал Донико, и прочтите после того строки Василевского, – я убежден, что вам неловко будет осудить нашего
сатирика, потому что за ним всегда останется в этом деле
правота, искренность и верный, глубоко верный тон в оценке подвигов г. Донико.
Все мною сказанное о г. Василевском оправдывает само
собой и г. Нотовича. Поэтому я прошу оправдать обоих подсудимых.
196
* * *
Судебная палата после долгого совещания, признавая Василевского и Нотовича невиновными в приписываемых им деяниях, определила признать их по суду оправданными.
197
ДЕЛО ЕФИМЬЕВА
Господа присяжные заседатели! Спор о наследстве Бибиковой между Ефимьевым и Митусовым принял такой оборот,
что дело пришло, наконец, на суд уголовный, на ваш суд. И
вам предстоит не только ответить на вопрос, виновны ли подсудимые, но вместе с тем и решить судьбу самого наследства.
По-видимому, в наследстве и заключается весь интерес
этого дела. Ибо с уголовной стороны едва ли здесь предвидится какая-либо опасность для защиты. Как-то уж чувствуется, что в тех подсудимых, которых вы судите, вы не увидите преступников... Действительно, ведь Ефимьев узнал о
тайне своего происхождения от женщины, заменившей ему
мать. Этой святой женщине он не мог не верить. Покойная
Вера Карловна Ефимьева не только сообщила самому Павлу,
что он ее природный сын, но она это писала в официальных
бумагах, она это говорила своей сомневавшейся прислуге в
таких выражениях, которые можно назвать криком сердца:
“Никто не стоял у моих ног, когда я его родила!..” Все доказательства происхождения, все свидетели, кроме Beретьевского,
выбраны и указаны еще самой покойницей. Подсудимый Павел, Ефимьев, по самой природе вещей, ни выбирать, ни указывать их не мог. Каким же образом после этого может он
быть подстрекателем ко лжи?! Он был и есть только убежденный защитник правды в своем деле... А они, эти свидетели?
Как вы их осудите, когда тут же, перед вами, другие свидетели (Караулов и Шарухин), не обвиняемые в лжесвидетельстве,
говорят то же самое? Как назовете вы их лжесвидетелями, когда безупречный старый священник Сахаров, знавший Веру
198
Карловну, беседовавший с нею по этому делу, исследовавший
происхождение Павла в самой Устюжне, нашел два одинаково крепких предания, что Павел приемыш и что Павел кровный сын. Как теперь, по истечении полувека, разобраться в
этих преданиях и бросить обвинение во лжи в ту или другую
сторону?..
Значит, не виноват участник процесса Ефимьев, не виноваты и его свидетели, за которых вы, впрочем, еще услышите особое слово защиты.
Вот почему здесь, главным образом, остается только спор
о наследстве.
Представители интересов Митусова так и ведут свое дело. Они видят, что едва ли гг. присяжные заседатели будут
склонны покарать этих старцев-свидетелей и этого трагического наследника. Гражданские истцы готовы согласиться, что
всех этих людей можно отпустить, потому что они могли верить в отстаиваемую ими правду. Но, вместе с тем, èì ìèëî-
дорого одно: чтобы все то, что эти люди показали, было выделено в особый вопрос и чтобы вся защищаемая ими история
происхождения Павла была признана ложной, независимо от
их виновности. Таким-то путем и выиграет г. Митусов наследство Бибиковой.
А я вас прошу, чтобы вы такого перехода дела не допустили и чтобы на вопрос о том, доказана ли ложь, ответили:
нет, не доказана.
Конечно, я прошу об этом прежде всего потому, что ложь
действительно не доказана. Наши противники совершенно
превратно понимают вопрос о доказанности. Они полагают,
что если происхождение Павла сомнительно, то они уже и должны выиграть дело, ибо наследство может принадлежать только бесспорному наследнику. Но они забывают, что мы теперь
судимся в суде уголовном, а здесь, наоборот, каждое сомнение как в общих вопросах, так и в подробностях истолковывается в пользу защиты. А прийти к несомненному выводу о
199
происхождении Павла вы не можете, потому что, сколько бы
вы ни перебирали факты дела, у вас всегда останется в памяти
присяжная клятва покойной Веры Карловны, что Павел – ее
сын, и эта клятва всегда покроет собой весь прочий материал
дела. Совесть ваша не может спокойно зачеркнуть это свидетельство, и вы должны будете допустить, по крайней мере,
возможность тайны. Слишком смело было бы утверждать, что
в этом вопросе никакие колебания неуместны.
А затем гражданские истцы, по-моему, слишком увлекаются вопросом, которая, собственно, из двух женщин – Екатерина Баранова или Вера Карловна – зачала этого спорного
Павла от его бесспорного отца, помещика Ефимьева? Гражданские истцы совершенно равнодушны к тому, которая из
них была для Павла истинной матерью, в том лучшем смысле,
в каком понимается роль матери в общежитии. Это для них не
важно. Неинтересно и то, что кровный отец Павла, помещик
Ефимьев, и его законная жена Вера Карловна относились к
этому ребенку, с его младенческих лет, как к родному дитяти;
что это дитя соединило супругов; что из-за него жена простила мужу его распутства, а муж оценил в жене заботливую
воспитательницу их общего сокровища; что вся жизнь Павла
протекла под сенью этих любящих родителей; что оба они
ходатайствовали перед государем об оформлении их связи с
этим сыном и что если б Ефимьев дожил до 1891 года, то усыновление состоялось бы бесспорно, без участия высочайшей
власти, посредством определения суда; что оба родителя поочередно передали Павлу по завещанию все свои средства; что,
таким образом, со дня рождения Павла по день смерти Веры
Карловны, т. е. в течение целых 35 лет, мы наблюдали в соединении этих трех лиц самый настоящий семейный союз. Все
это нисколько не трогает наших противников или, по крайней мере, не трогает их настолько, чтобы они призадумались
и поколебались перед громадной нравственной силой этих
фактов... Нет! Для них превыше всего этого и на первом плане
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]