Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
после настойчивых просьб о том Пергамента и Аронсона. Деньги,
которые были в качестве залога за Шульца, принадлежали его, Базунова, жене и были внесены родственником ее, Алексеевым. В
заключение Базунов добавил, что если действительно установлено, что Шульц еще раз заезжал к нему в этот вечер, одетый в шубу
Аронсона, и переодевался в его квартире, то из этого он может
делать один только вывод – что его разыграли как та, так и другая
сторона, т.е. с одной стороны Штейн и Шульц, а с другой – Пергамент и Аронсон”.
По требованию судебного следователя присяжный поверенный Базунов представил вышеупомянутую расписку Ольги Штейн от 3 декабря 1907 г. Расписка эта, написанная карандашом, оказалась следующего содержания: “Получила от
Л.А. Базунова две тысячи рублей, присланные Амбургером для
Иванова и Ярцева”.
Аронсон представил объяснение, аналогичное показанию
Базунова, добавив, что он к Ольге Штейн во время посещения
ею Базунова вечером 3 декабря 1907 г. вовсе не заходил, а все
время оставался в столовой, и что никому своей шубы не давал. Приезжал ли в тот вечер еще раз Шульц, он не помнит и
не знает. Касаться в настоящее время Пергамента, в виду его
смерти, ему тяжело и неудобно, но жена Базунова говорила
ему, что если бы ее вызвали к допросу, то она не пощадила бы
Пергамента.
Допрошенная в качестве свидетельницы Елена Иосифовна показала, что вечером 3 декабря к Ольге Штейн первым
вышел муж, вскоре вернувшийся и пославший к ней Пергамента, оставшегося с Ольгой Штейн около часа времени. Муж
ее более к Ольге Штейн не выходил, а Аронсон и совсем ее не
видел, так как не уходил из столовой. Залог за Шульца внесла
она, по настойчивым убеждениям Пергамента. Свидетельница удостоверила также, что она действительно говорила Аронсону, что если бы ее допросили на следствии, то она не пощадила бы Пергамента, но говорила она это до смерти Перга-
291
мента, теперь же ей говорить про него “неудобно”.
Однако объяснение Аронсона о том, что он вовсе не выходил к Ольге Штейн вечером 3 декабря на квартире Базунова, опровергается его собственным (изложенным выше) показанием, при допросе его еще в качестве свидетеля, в котором
он удостоверил, что вечером 3 декабря на квартире Базунова
Ольга Штейн, приехавшая около 9 1/2 часов вечера, участвовала в совещании защитников по ее делу. Что в этом совещании
участвовал и Аронсон, видно из следующей его фразы относительно Ольги Штейн: “Она упрекала нас в плохом ведении
защиты”.
После того как Евгений Шульц был привлечен в качестве
обвиняемого по настоящему делу, мать его подала заявление
о том, что он страдает нервным расстройством, в подтверждении
чего представила многочисленные медицинские свидетельства.
Вследствие этого Евгений Шульц был освидетельствован и
признан психически здоровым как во время совершения приписываемого ему преступного деяния, так и в настоящее время.
На основании изложенного присяжные поверенные округа
С.-Петербургской судебной палаты Леонид Александров Базунов, 47 лет, и Григорий Семенов Аронсон, 38 лет, и отставной титулярный советник Евгений Августов Шульц, 29 лет,
обвиняются в том, что в декабре 1907 г. в городе С.-Петербурге, по предварительному между собою и с ныне умершим
лицом соглашению, зная о состоявшемся по определению
С.-Петербургской судебной палаты от 19 октября 1906 г. предании суду жены статского советника Ольги Григорьевны
Штейн по обвинению в ряде мошенничеств на сумму свыше
300 рублей каждое, в растрате также на сумму свыше 300 рублей и подлоге документа от имени правительственных должностных лиц, с целью предоставить названной Штейн возможность скрыться от суда и угрожавшего ей наказания, просьбами и убеждениями склонили ее бежать из пределов России и
способствовали ей в осуществлении сего побега, давая советы
292
и указания о наиболее успешных способах незаметно из Петербурга и беспрепятственно проехать русскую границу и оказав содействие к получению ею заграничного паспорта и денег на поездку,
вследствие чего Штейн 3 декабря 1907 г. во время перерыва судебного по делу ее заседания скрылась и бежала засим из пределов
России.
Преступление это предусмотрено 14, 1666, 1681 и 294 ст. ст.
Улож, о наказ.
Вледствие сего и на основании 201 ст. уст. угол. суд. Названные Базунов и Аронсон и Шульц подлежат суду С.-Петербургского окружного суда с участием присяжных заседателей.
Составлен 8 октября 1909 г. в городе С.-Петербурге.
* * *
Господа судьи, господа присяжные заседатели! Настоящее дело представляется небывалым, как по сущности предъявленного обвинения, так и по тем картинам, которые попутно
развернуло перед нами судебное следствие.
Мы видели, как Ольга Штейн, подвергнутая во время предварительного следствия по ее делу домашнему аресту, должна была сама уплачивать официально полиции ежемесячное
вознаграждение за свой собственный арест, и мы знаем, что в
результате столь странных отношений арестованной к ее охранителям, домашний арест оказался номинальным и городовой, стоявший на ближайшем посту, даже подозревал, что О.
Штейн находится под его надзором.
Мы видели, как прокурорский надзор тщательно просматривал, во время пребывания О. Штейн в доме предварительного заключения, переписку ее с Евгением Шульцем, тогда как
вся эта переписка только прикрывала настоящую корреспонденцию, регулярно проносимую в коробках с печеньем, в калачах и тому подобными тайными путями.
Мы слышали здесь от судебного следователя Александ-
293
рова, насколько он во время следствия был озабочен тем, чтобы О.
Штейн не имела никаких сношений с Евгением Шульцем, ввиду
возможности между ними сговора в даче показаний, и в то же время мы знаем, что начальство тюрьмы, в которой О. Штейн отбывает наказание, открыто допускало свидания ее с Е. Шульцем, и
вы помните, что последнее свидание имело место даже незадолго
до настоящего заседания.
Мы слышали, наконец, здесь от г-на обвинителя, что Амалия Шульц имела, по его мнению, серьезные основания желать бегства Штейн и что она несомненно снабдила О. Штейн
заграничным паспортом для побега и видим в то же время,
что Амалия Шульц милостью прокурорского надзора прощена и суду вашему не предана. Многое, многое слышали и видели мы здесь на суде: каждый день развертывал перед нами все
новые и новые неожиданные картины. Но не эти картины меня
интересуют и не они, конечно, будут предметом моей защитительной речи. Равно не буду я перед вашим судом разбираться и в вопросе о том, имеется или нет в инкриминируемых подсудимым фактах состав какого-либо преступного деяния. Вопрос этот не интересует ничуть ни меня, ни защищаемого мною Леонида Александровича Базунова, и не интересует потому, что деяния, приписываемые Базунову, настолько не соответствуют носимому им
званию товарища председателя совета присяжных поверенных и
настолько несовместимы с принципами, лежавшими в основе всей
его долголетней полезной и почтенной деятельности, что моя задача заключается в том, чтобы очистить уважаемого товарища даже
от малейших подозрений в совершении им подобных деяний, а
отнюдь не защищать его какими-либо формальными соображениями вроде указаний на отсутствие в его действиях состава преступления.
Три адвоката, утверждает обвинение, убедили свою клиентку Ольгу Штейн бежать от суда. Суд – это храм справедливости, адвокат – один из жрецов этого храма. Убеждая клиентку обмануть суд, бежать, он изменяет Богу, которому слу-
294
æèò.
Какие же соблазны отуманили разум, какие душевные
бури смутили сердца обвиняемых, этих старых испытанных
жрецов храма правосудия. Ведь, чем необыкновеннее преступление, тем более вески должны быть мотивы для его совершения, чем ближе человек по профессии своей стоит к сфере
закона, тем сильнее должен быть толчок, перебрасывающий
его к другому полюсу – в область преступления.
И первой задачей обвинителя по настоящему делу было
выяснение мотивов преступления. Но именно в этом отношении ничего не установлено, а без мотивов, действия подсудимых являются совершенно непонятными. “Все понять –
все простить”, – говорит пословица. Для суда уголовного такая
формула является, пожалуй, слишком гуманной ересью. Допустим
другую формулу, противоположную: “все понять и все обвинить”.
Хотя жестокая, она будет иметь свою неумолимую логику, свой
смысл. Но ни судить, ни тем более осудить, что-либо не поняв,
невозможно; это был бы суд слепой, действующий в потемках на
ощупь.
Итак, какие мотивы могли руководить адвокатами? О том,
чтобы они, подпав под неотразимое влияние и обаяние светлой личности обвиняемого, задались мыслью во чтобы то ни
стало спасти его от суда, как невинно преследуемого не может быть и речи. Здесь не было идейного мученика, за которым, как за пророком, могли пойти адвокаты, изменив старому алтарю для алтарей новых. Здесь была женщина, обвинявшаяся в преступлениях корыстного свойства, заслуживавшая
быть может сострадания, но ничуть не в большей мере, чем
всякий другой обвиняемый.
Указывали также вам на то, что дело Ольги Штейн было
несимпатично и потому у адвокатов могло возникнуть желание избавиться от своей клиентки, хотя бы путем к бегству.
Деяния, в которых обвинялась Штейн, были действительно симпатичны – мошенничества, подлоги, растраты; но ведь,
295
и в тот момент, когда адвокаты принимали дело, были налицо те
же самые мошенничества, подлоги и растраты, а не убийство из
ревности или другое какое-либо идейное преступление и ecли тогда
чувство антипатии к делу у адвокатов молчало совершенно и не
препятствовало им принять защиту, то почему же впоследствии
это чувство могло заговорить в них так громко.
Имена Аронсона, Базунова и Пергамента уже были связаны с
процессом Ольги Штейн, об этом много говорилось, много писалось и если даже допустить ту точку зрения, что участие в том или
ином уголовном деле может ложиться тенью на адвоката, то подговором клиента к побегу адвокаты не только не могли бы себя
реабилитировать, а наоборот, неизбежно должны были набросить
и на личность клиента, и на все дело, и на самих себя еще большую тень.
Но помимо вышесказанного, отправная точка обвинителя: деление уголовных защит на приемлемые для адвоката и
неприемлемые, в корне неправильна. Здесь, на суде, от их опытных представителей адвокатуры, прошедших перед нами в
качестве свидетелей, мы слышали о делах симпатичных и несимпатичных, и такая сортировка для меня вполне понятна.
Симпатичные дела – это такие, в которых общественная совесть на стороне подсудимых. Прокурорское обвинение звучит в таких делах, как глас вопиющего в пустыне, не находя
отзвука в сердце судей, оправдание обеспечено заранее, и защитник может более волноваться о своих лаврах, чем об участи подсудимого.
Но бывают дела другого рода: обвиняемый погряз в пороке и преступлении, все порядочное и честное брезгливо от
него отшатнулось, сердца судей преисполнены негодованием
и обвинительный приговор неизбежен. Такие дела, я согласен,
несимпатичны для защиты, но думать, что участиe в подобных делах ложится тенью на защитника, что подобные дела
для адвоката неприемлемы – это значит не усвоить себе первых букв адвокатского символа веры.
296
Ведь именно в подобных делах и необходимо участие просвещенной самоотверженной защиты, задача которой восстановить
порвавшиеся между обвиняемым и судьями нити моральной связи, показать, что обвиняемый, как низко он ни пал, все же человек
с печатью божества и с богоотступными чертами, возбудить к нему
сочувствие в судящих его и обратно – зажечь в нем раскаяние, веру,
любовь к людям, смягчить его судьбу, вымолить для него, как венок для погребаемого, слово примиряющего снисхождения.
Вот задача защиты в этих, так называемых, несимпатичных
делах. И когда адвокат, пренебрегая толками и пересудами невдумчивых людей, смело и самоотверженно идет в словесный бой за
свободу, судьбу, а иногда, и самую жизнь тяжкого преступника и
вкладывает в дело весь ум, всю душу, все сердце, то думать в это
время, что адвокат действует во имя гонорара, это все равно, что
оскорблять воина, идущего на поле брани под вражескими пулями
навстречу смерти, подозрением, что он делает это из-за усиленного оклада жалованья или в расчете на увеличенную пенсию. Есть
профессии, есть задачи, выполнение которых, в силу их высокого
назначения, как-то плохо вяжется с представлением о денежной
плате. Таковы задачи адвоката, защищающего подсудимого в уголовном деле, священника, выполняющего духовные требы, врача,
борющегося за жизнь пациента, воина, сражающегося за благо родины. Все эти действия стоят как бы выше материальных расчетов и плохо мирятся и соразмеряются с денежной мздой. Но что
же делать, земная жизнь – юдоль компромиссов между запросами
духа и требованиями плоти; не стараясь примирить непримиримого, будем воздавать кесарево – кесарю, а божье – áîãó.
Всякая защита приемлема. Буду ли я защищать случайно уклонившегося от прямого пути честного труженика, или человека,
который всю жизнь, как шахматный конь, ходит кривыми путями,
– защита моя в принципе явится делом благородным и высоким.
Но способы и приемы защиты могут быть предосудительными и
недопустимыми. И если, защищая шахматного коня, я буду доказывать, что конь ходит прямо, а доска крива, и что конь не черен, а
бел, и чтобы создать иллюзию белизны, стану усердно чернить
297
все окружающее, то такая защита моя, как построенная на началах
фальши и обмана, будет достойна только осуждения; она мало послужит на пользу обвиняемого, а для моей доброй славы послужит и еще менее.
Принимая защиту Ольги Штейн, присяжный поверенный
Базунов сразу поставил дело защиты на прочное основание
жизненной правды и потребовал, как непременного условия,
чтобы все претензии потерпевших были по мере возможности
удовлетворены. Мы знаем, что действительно Ольга Штейн в течение всего процесса, вплоть до самого момента бегства, была
озабочена удовлетворением, при посредстве присяжного поверенного Аронсона, потерпевших и прекращала миром их преувеличенные в большинстве случаев претензии. Казалось бы, – это все,
что можно было требовать от обвиняемой, желающей загладить
причиненный ею вред. Но увы, г. обвинитель ставит сегодня в
вину присяжным поверенным Базунову и Аронсону их стремле-
ние к возмещению причиненных убытков и негодует на них за это
“заливание золотом горла потерпевших”, за это “уничтожение, по
его мнению, доказательств виновности Ольги Штейн”. Можно ли
идти дальше по пути заблуждения! Ведь уже судебная палата, в
общем собрании департаментов, рассматривала в дисциплинарном порядке, по протесту прокурорского надзора, вопрос о правильности действий Аронсона при удовлетворении кредитора
Ольги Штейн Свешникова и не нашла в этих действиях его ничего
не только преступного, но даже и несоответствующего адвокатской этике.
Итак, предположение, что несимпатичность дела Ольги
Штейн могла побудить адвокатов уговорить ее бежать от суда,
несостоятельно, так как такого мотива для адвоката вовсе и
быть не могло, в силу той аксиомы адвокатской этики, что
всякая защита является задачей высокой и благородной.
Столь же мало серьезным является и указание, что адвокаты не были достаточно подготовлены к защите Ольги
Штейн и потому склонили ее к бегству. Один опытный фран-
298
цузский адвокат хвалился, что для подготовки к любимому уголовному делу ему достаточно четырех часов. Я допускаю, этого
пожалуй и мало, чтобы основательно изучить и продумать дело,
но вы, конечно, согласитесь с тем, что если для судьи, прослушавшего дело пять дней, достаточно этого времени, чтобы разобраться в деле и решить судьбу обвиняемого, то и для адвоката, притом
опытного и талантливого, как например Л.А. Базунов, вполне достаточно тех же пяти дней, чтобы усвоить дело и произнести продуманную защитительную речь. Прибавьте к этому, что дело Штейн
находилось у присяжных поверенных Аронсона и Базунова и Пергамента не пять дней, а более полугода, что по делу устраивались
неоднократные совещания, что Аронсон был в курсе всех денежных расчетов с потерпевшими, так как сам их производил, и вы
поймете, что о неподготовке адвокатов к делу не может быть и
речи, а следовательно и подобного мотива к удалению клиентки
быть не могло.
Предположение о таком мотиве страдает к тому же и внутренней непоследовательностью, так как, предполагая в человеке настолько развитую чуткость и корректность, что неподготовка к делу его волнует и терзает, в то же время допускает
в нем какую-то удивительную неразборчивость и легкость в
совершении тяжелого преступления.
Быть может, адвокатами, как указывают, руководил страх
перед обвинительным приговором? Разберемся и в этом мотиве.
Прежде всего, разве можно, быть заранее уверенным на суде
общественной совести, какой приговор последует по делу. На суде
присяжных нет виновного, который не надеялся бы на оправдание, нет невиновного, который не боялся бы обвинения. Всегда
проходит дрожью по сердцу звонок ваш, извещающий об окончании совещания, и какое решение вы несете в замерший от ожидания зал – конечно, никто никогда предрешить не может.
Почему думает обвинитель, что по делу Ольги Штейн должен
быть непременно последовать обвинительный вердикт? Ведь нам
известно же, что при суде над нею уже после побега, т.е. когда к
299
совершенным ею преступлениям прибавился еще этот солидный
привесок на весах обвинения, она из длинного ряда вменяемых ей
преступлений была обвинена присяжными заседателями только
по двум вопросам и то была признана действовавшей по легкомыслию и заслуживающей снисхождения. Кто же может поручиться, что при слушании дела в первый раз до побега она не была бы
вполне оправдана?
Но допустим даже, что обвинительный приговор был весьма вероятен и адвокаты его предчувствовали. В какой же мере
мог устрашать адвокатов такой обвинительный приговор?
Здесь, как и везде, надо различать две стороны – наружную и
внутреннюю. Объявление приговора в суде – это сторона формальная, театральная. Этим моментом кончается драма судебная и падает железный занавес, за которым начинается уже
закулисная жизнь, отбывание приговора, несение наказания.
Как ни тяжек первый момент объявления приговора, но для
всякого ясно, что не в нем главная тяжесть, а в тех реальных
последствиях, которые приговор влечет за собою. Но ведь эти
последствия совершенно же не касаются адвоката. Для него
судебная драма кончается объявлением приговора, и к этому
финальному моменту он уже привык; неоднократно доводилось ему слышать приговоры и оправдательные, и обвинительные, и легкие, и тяжкие, даже, вероятно, и смертные, неоднократно удавалось ему в силу тех или иных нарушений добиться
отмены приговора, а когда усилия его в этом отношении оставались тщетны и приговор вступал в законную силу, адвокат укреплял себя выработанным в нем сознанием, что перед
ним осуществляется лишь великая идея справедливости, водворяется равновесие между содеянным человеком и налагаемым на него общественной совестью возмездием.
И потому, как ни скорбит сердце адвоката за участь клиента, эта, скорбь, его – скорбь спокойная, это лишь отраженное страдание клиента, не имеющее ни остроты, ни мучительности непосредственного чувства, испытываемого самим под-
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]