Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Речи известных юристов России. Сборник
.pdf
стоит один только вопрос о механической фабрикации Павла, как будто все споры в нашем деле сводились к тому, в какой собственно аптеке приготовлена эта микстура, именуемая
Павлом?
Простите, гг. присяжные заседатели, но я никак не могу
проникнуться важностью этого вопроса. И в самом деле! Åñëè
микстура исполнила свою роль, если она уврачевала то, что
должна была врачевать, то к чему эти розыски? Какое в них
значение? Какой человеческий смысл?
А смысл, говорят нам, тут большой. Правда, не человеческий смысл, но зато формальный. Дело в том, что если помещик Ефимьев прижил своего сына Павла от законной жены,
то Павел – наследник после Бибиковой, а если это дитя откуда-нибудь с ветру, то наследник не Павел, а Митусов. Таков
непреклонный закон. За этот закон и стоят наши противники.
Они твердят одно: закон, закон, закон.
Прекрасно. Итак, поговорим о природе и свойствах той
силы, которая именуется законом. Считаю нужным коснуться
этого вопроса пред вами потому, что, ведь, вы не юристы, а
простые члены общества, решающие дело по совести, не стесняясь никакими формальностями, а между тем здесь к вам
предъявляют самые формальные требования.
Каждый закон при его издании руководствуется самыми
лучшими целями. Даже те законы, которые уже отжили свой
век и кажутся нам теперь просто дикими, в свое время задавались благими намерениями. Возьмите настоящее дело, обнимающее почти полстолетие, считая со дня рождения Павла
Ефимьева. Сколько законов за это время не только разрушено жизнью, но и покрыто недоброй памятью! Ведь Павел
Ефимьев родился еще при крепостном праве! Крепостное право
– это был закон... И в основе этого закона когда-то предполагалась хорошая задача. Нужно было сплотить государство.
Казалось, что люди могут быть счастливы только под крепкой властью, а для крепкой единой власти казалось целесооб-
201
разным наплодить множество мелких властителей, подчиненных своему главе... И только долгие годы, несколько столетий, доказали, сколько изуверства и горестей создала эта мнимая мудрость законодателя... Затем вспомните другое законодательное событие в пределах нашего процесса: судебная
реформа. Прежде разбирательство дела было закрытое и письменное; теперь – публичное и устное. Прежде закон позволял
судьям пользоваться только известными доказательствами, а
теперь – какими угодно. И в самых важнейших делах объявлена свобода судебного решения, по убеждению совести, без всякого письменного отчета. “Да” или “нет” – ничего больше…
Наконец, ближайший нашему делу вопрос, – вопрос о сомнительных детях. И этот вопрос coвceм перевернулся. Теперь
каждый может усыновить кого угодно. Казалось бы: чего же
больше? Ведь теперь уже в самое законодательство проникло
полное сочувствие к тому, о чем супруги Ефимьевы хлопотали всю жизнь. Они только не дожили до этих лучших дней.
Из всего сказанного вы можете заключить, что все законы, формальные и временные, стараются приблизиться к çà-
конам единым и вечным, – к тому понятию о благе и справедливости, которое коренится в нашей душе и совести.
Остановимся же теперь на законах о наследстве, на тех
самых статьях, с помощью которых наши противники так
убежденно защищают свои права.
Здесь я невольно вспоминаю беседу покойного профессора гражд. права Кавелина с бывшим председателем нашего
адвокатского сословия Арсеньевым, который тогда служил
товарищем обер-прокурора в гражданском кассационном департаменте сената. Кавелин говорил Арсеньеву: “Как прекрасно идет применение к жизни законов уголовных в суде присяжных. А что же у вас делают с гражданскими законами? Чтото как будто все по-прежнему мертво”... Арсеньев, сконфуженно улыбаясь, ответил: “У нас это ужасно трудно; слишком
большую роль играют формы; но мы стараемся, стараемся...”
202
Постараемся же и мы вдуматься в статьи о наследовании
по закону, с живой точки зрения, соответствующей естественной справедливости.
Первая и важнейшая форма наследования есть наследование по завещанию. Законодатель предоставляет каждому
распорядиться, на случай смерти, своим имуществом, как ему
заблагорассудится, не стесняясь никаким родством. Ибо привязанность, благодарность и любовь могут слагаться в сердце человека совершенно помимо кровных уз и вдалеке от них.
По закону, можно совсем обойти жену и детей и завещать все
свое состояние постороннему близкому лицу или симпатичному учреждению. И такая воля умершего будет свято исполнена.
Но сплошь и рядом бывает, что люди не пишут никакого
завещания, потому что вовсе не желают думать о смерти. И
вот тогда только является наследование по закону, тогда только законодатель старается загладить оплошность умершего.
Спрашивается: кому же отдать его собственность? Каким способом угадать симпатии покойного? Если допустить посмертное исследование этих симпатий, то после каждой кончины
объявляются неисчислимые близкие люди; и суд не будет в
состоянии между ними разобраться; кляузы будут тянуться
чуть ли не целые столетия; никто никому не уступит, и спорное имущество, пожалуй, останется ничьим. Вот почему, на
случай чьей-либо беззавещательной смерти, законодатель составляет особую таблицу родственников, которые допускаются к наследству в известной очереди. Ибо за невозможностью найти и определить, кто из желательных для покойного
людей должен наследовать после него, закон принимает в соображение наружный признак близости к умершему – кровную связь – и отдает этим условным близким людям то имущество, которое никому не назначено волей покойного.
Так вот в чем дело. Понятно, как благородно и мудро поступает законодатель. Намерения его совершенно ясны. И воз-
203
можно ли хоть на минуту усомниться в том, что если бы благодаря каким-нибудь исключительным обстоятельствам сам
законодатель убедился, что для данного дела его система породила слишком явную несправедливость, то он бы не пожелал, чтобы суд праведный согласовал его общие начертания с
вопиющей о правде жизнью действительной?! О, если бы закон мог захватить в одну чашу все человеческие несчастья,
распри и обиды и затем возвратить каждому, по капле, ту долю
справедливости, которая ему необходима в его личном деле,
то, конечно, закон не предписал бы в деле Ефимьева той мнимой справедливости, которую отыскивает г. Митусов. Я думаю, по крайней мере, что иначе нельзя понимать закон и
нельзя его истолковывать.
Теперь: что же выходит в деле Ефимьева?
Мы видим, что в 1884 году в Петербурге умирает без завещания вдова генерал-майора Бибикова, оставляющая после
себя капитал в 100 тыс. руб. Пришлось применять законодательную таблицу, чтобы определить: кому же следует отдать
эти деньги? Все ближайшие родственники вокруг Бибиковой
уже вымерли. Поэтому наследство подлежало выдаче, по истине говоря, таким родственникам, что уже и “десятая вода
на киселе” кажется выражением слишком слабым... “Сыну родного брата бабки Бибиковой и еще – племяннику этого сына
родного брата бабки”, т. е. тому г. Митусову, который и поныне остается единственным противником нашим в этом споре, ибо, узнав о претензии Павла Ефимьева, дядя г. Митусова
предоставил ему одному вести это дело за свой счет и пользу,
а сам отрекся от денег…
И вот, в то время, когда законодательная таблица бесплодно искала наследников в боковых линиях, а затем поднялась в восходящие и там снова нашла только боковые, да и в
этих линиях запуталась между двумя отдаленными семействами, оказывается, что бок о бок с покойной Бибиковой еще
доживает свой век самая близкая ей семья. Еще были живы
204
родной племянник Бибиковой и вдова ее родного брата. Мы
застаем в этой семье истинную трагедию – неоформленного
сына Павла. Жизнь этого сына запечатлена непонятным проклятием. Он сам не знает, кто он. Он видел, знал и любил своих родителей, но не знал их имени. Он получил воспитание
дворянина. Его, совсем юного, 21 года, женили на дворянке. У
него родилось 11 душ детей, из которых десять живы. Хотя он
унаследовал от отца и матери, по-дворянски, все, что они имели, но дети его остались мещанами. А расплодившаяся семья,
при возрастающей дороговизне, обедняла настолько, что ему
пришлось зарабатывать деньги тяжелым трудом караульщика на морозе... И вдруг богачи Митусовы – наследники после
его родной тетки! Если бы его отец пережил свою сестру, то
ни о каких Митусовых не было бы речи,– все перешло бы к
отцу, а от отца по завещанию опять-таки, к нему, как и все
прочее, что имел отец. Ведь это бесспорно...
“Мало ли что, – скажут нам, – если бы отец был жив при
смерти Бибиковой! Да, в том-то и беда, что он умер раньше”.
Но позвольте! Ведь это только вопрос срока, а не вопрос внутренней справедливости. Есть случаи, когда неловко, нехорошо пользоваться сроками... Возьмите такой пример. Некий
богатый человек одолжил своему другу в трудную минуту под
расписку 10 тыс. руб. Долгие годы, по беспечности и доверию
он не спрашивал своих денег. Но вот он умер, а его осиротевшая семья впала в бедность. Между тем его должник разбогател. И сироты просят его уплатить по расписке. А он защищается давностью: “Прошло десять лет, какие тут расчеты?”. И
то верно. Он может не платить! Но какой же суд по совести не
пожелал бы оказать справедливого пособия сиротам?
А в деле Ефимьева выходит еще хуже. Там было хоть формальное право, – здесь и такого права нет. Ведь вы знаете, что
в споре о наследстве Бибиковой вступили Корсаковы. Вот те
имели формальное право! Они были, правда, в очень отдаленном родстве с Бибиковой, но все-таки по мужской линии, а
205
Митусовы – по женской. А женская линия, при существова-
нии мужской, совсем никаких крав не имеет, т. е. ровно никаких прав, иначе говоря, такие же права, как вы или я!.. Мы
знаем, что Митусов поторопился откупиться or этих бесспорных соперников и все-таки взял деньги – чужие, ни в каком
отношении не принадлежавшие ему деньги. Одновременно с
этим Митусов узнал всю историю брата Бибиковой и его жены,
все их мольбы за сына и заботу о жалких внуках, не с этими
людьми ему, взявшему незаконные деньги, и в голову не приходило мириться. Напротив, он спорил с ними до последней
крайности.
После выигрыша дела Павлом Ефимьевым в суде гражданском Митусов добивается того, что возбуждают уголовное следствие, его противника сажают в тюрьму, держат его
под стражей 9 месяцев, и Митусов желает отстоять свои деньги, рискуя осуждением истца, осуждением четырех старцев,
лишением звания десяти детей.
Фактическая сторона этого дела так внимательно и прекрасно разработана моим товарищем1, что повторять его доводы я не стану. Вы их помните. Я хотел только вооружиться
против лицемерного, по моему убеждению, разъединения виновности подсудимых от судьбы наследства. И то, и другое
слилось неразрывно. Перед судом совести, наследство Бибиковой принадлежит Павлу Ефимьеву, а не Митусову.
Быть может, то, что я высказал, соответствует и вашему
собственному взгляду на этот печальный спор. Желаю вам в
этом деле побольше простой, житейской справедливости.
* * *
Присяжные отвергли самый факт лжесвидетельств.
1
М.Л. Гольдштейном.
206
ДЕЛО ИВАНОВА
Иванову было предъявлено обвинение в том, что 18 февраля 1891 г. он умышленно, но без заранее обдуманного намерения лишил жизни свою невесту А.А. Назаренко, нанеся ей
удар ножом в левую сторону груди, от которого последняя
сразу же скончалась. Иванов виновным себя признал полностью. Виновность его подтверждалась также многочисленными по делу доказательствами. Однако защита настаивала на
переквалификации деяния с формулировки “умышленное
убийство” на формулировку “совершено в состоянии запальчивости и раздражения, повлекших невозможность управлять
своими действиями” управлять своими действиями”. Доказательства для такой переквалификации широко использованы
и глубоко проанализированы в защитительной речи. Защищал
Иванова С.А. Андреевский.
* * *
Постараюсь, господа присяжные заседатели, в течение
моей защиты показать вам, в чем собственно заключается особенный интерес этого дела. A теперь, прежде всего, я желал
бы пойти навстречу вашему состраданию к убитой и ни в чем
не разойтись с вашими чувствами. Действительно сердце переворачивается, когда вспомнишь об этом ужасном убийстве
молодой женщины. Мы знаем о покойной, что это была молодая, миловидная мещаночка, жившая своей тихой жизнью.
Была она горничной, попала в любовницы к женатому буфетчику, родила ребенка, отвезла его в воспитательный дом, при-
207
чем по дороге сломала себе руку, отлежала в больнице, жила
на Пороховых заводах весьма бедно, вместе со своим маленьким братом, любила свою мать и среди своей неказистой жизни сохранила, однако, свежесть, бодрость и ту привлекательность обращения, которые сразу подкупили в ее пользу подсудимого. В эту тихую жизнь вдруг ворвалась бурная личность
Иванова – и через неделю со дня первой встречи Настасья
Назаренко была уже казнена! Ну, не жестокое ли это кровопролитие? Да, жестокое, но... и не странное ли в то же время?
Bо всяком случае, мы встречаемся с событием, достойным изучения. Произошло столкновение двух жизней. О жизни Настасьи Назаренко, кроме того, что мы сказали, кажется, и, ñêà-
зать больше нечего. Но жизнь и личность Иванова гораздо
сложнее. Если, по нашему мнению, его расправа с покойной
Настасьей была неизмеримо суровой и произвольной, то почему же, спрашивается, он так легко пошел на эту расправу?
Вот в этом-то и заключается особый интерес этой любовной
драмы. Здесь как будто доведено до величайшей своей чистоты кровавое право нашего времени: “Не любишь меня, как я
того желаю, – так отправляйся же на тот свет”. Иванов даже
так и сказал, вонзая нож в Настасью: “Так умри же, несчастная!”. И быстрота всей трагедии поразительная: всего только
неделю знаком с женщиной, еще и не обладал ею и – уже убил!
Личность подсудимого глубоко поучительна. Он находится как раз на той любопытной грани между нормальным
и ненормальным человеком, на которой все заблуждения
страстей обыкновенно получают свое самое сильное и яркое выражение. Он будто целиком взят из самых странных
романов нашей эпохи: в нем есть и карамазовская кровь, есть
большое сходство с Позднышевым из “Крейцеровой сонаты”, он отчасти сродни и много думающим жуирам, постоянно изображаемым французскими писателями. Самая его
фамилия “Иванов”, подобно заглавию чеховской комедии,
будто хочет сказать нам, что таких людей много расплоди-
208
лось в наше время. Иванов хотя и военный писарь, но человек с большой начитанностью; он пишет свои показания
очень литературно, без всяких поправок и без малейших
ошибок – даже в знаках препинания, так что это соединение простого звания с образованностью помогает раскрытию типичности Иванова: в нем есть и стихийная сила, и
развитая мысль. Какой же он человек?
Вы видите его наружность. Хотя ему уже 27 лет, но он чрезвычайно моложав и миниатюрен. Он смотрится красивым мальчиком. Черты лица у него тонкие и правильные, но в его круглых
глазах, большей частью серьезных, мелькает беспокойный огонек
блуждающей мысли. По роду своих занятий он имел когда-то хорошую карьеру – был старшим писарем штаба, но затем сбился с
дороги, за беспутство потерял службу и в последнее время был
слесарем на Пороховых заводах.
Обвинению, по-видимому, чрезвычайно нравилась идея
представить Иванова ни более, ни менее как узким материалистом, плотоугодником – “человеком-зверем”. Приводятся случаи, что он пьянствовал, картежничал, посещал публичные заведения и даже в сношениях своих с женщинами не
брезгал пользоваться от них деньгами. Этот последний намек
вызвал целый взрыв негодования со стороны Иванова. Прочитав обвинительный акт, он поторопился в прошении, поданном суду, отстаивать свою “честь” против опозорения его
нравственной личности. И в самом деле, намеки на корыстолюбие Иванова чрезвычайно неудачны. Есть только факты
его денежной беспорядочности под влиянием его несчастной
наследственной наклонности к пьянству. Переписка с прежней
невестой Иванова, Кларой, дает прокурору всего каких-нибудь десять случаев, среди 114 посланий, где Иванов просит у
Клары, большей частью по рублю, редко по 2 и, кажется, всего один раз 3 рубля. В общей сложности едва ли наберется
более 15 рублей. Между тем в одном из своих писем и Клара
просила Иванова достать ей 10 рублей для ее сестры. Все эти ме-
209
лочи никуда не годятся для того, чтобы приписать Иванову любовь к деньгам. Тут выходит явная натяжка. Любил бы действительно этот пылкий и умный человек деньги – не такие бы крохи
пришлось прокурору подбирать в его жизни, чтобы подтвердить
его корыстолюбие! Нет! Что бы там ни говорили, а Иванов – человек бескорыстный, и в этом уже первый штрих, чтобы усомниться в его приверженности к материальным благам. За деньгами гоняются и деньги добывают всякими путями те любители
наслаждений, которые умеют всем наслаждаться без горечи и без
раздумья. А Иванов не такой. Его постоянно какой-то червяк гложет. Правда, он человек беспутный. “Поведения всегда был дурного”, – говорит он о себе, с тоном весьма серьезного убеждения.
При всей пылкости своей крови и страстности своей натуры
Иванов ни в каком случае не был развратником или низменным
сластолюбцем. Он гнушается, например, обычая на фабричных
свадьбах подавать яичницу для угощения молодых, супругов, с
нечистыми намеками на брачную ночь. Тут же он пишет в своем,
показании: “Достойны также порицания пляски замужних женщин, из числа которых некоторые имеют замужних дочерей, невест, а другие – женатых сыновей”.
Высокий слог и возвышенные чувства слишком неотвязчиво и упорно проявляются у Иванова всегда, когда он говорит или пишет о любви, чтобы можно было его заподозрить в умышленном ханжестве, в лукавом лицемерии. Нет, все
это у него искренно. Он принадлежит к типическим развдвоенным людям нашего времени, которые красиво думают и
скверно поступают. Им все кажется, что они вот здесь именно
попадают в самое небо, а они попадают только в лужу, где
отражается для них небо (сравнение, кажется, чужое, но все
равно – я его уже сказал). В письме ко мне (представленном
мною суду) Иванов говорит: “Сам не знаю, как это случилось,
что я всегда желал делать добро, а выходили одни подлости”.
В своем втором показании он объясняет: “Много страдал от
горячности. Редко удавалось исправить ошибки свои, но всегда
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]