Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Работа с концептами на обобщающем уроке литературы. Учебно-методическое пособие для словесников
.pdf
пускай из нас один, / Из молодых людей, найдётся — враг исканий, / Не требуя ни мест, ни повышенья в чин, / В науки он вперит
ум, алчущий познаний; / Или в душе его сам бог возбудит жар /
К искусствам творческим, высоким и прекрасным, — / Они тотчас: разбой! пожар! / И прослывёт у них мечтателем! опасным!!»).
Порывы свободного духа, проявляющиеся у молодых людей, резко противопоставляются рабской психологии и идее рабства как
принципу организации государственной и общественной жизни.
Поэтому не удивляет, что Чацкий приводит в своём монологе примеры, показывающие всю жестокость, бесчеловечность крепостничества, которое основано на восприятии человека как вещи,
как товара («Тот Нестор негодяев знатных, / Толпою окружённый
слуг; / Усердствуя, они в часы вина и драки / И честь и жизнь его
не раз спасали: вдруг / На них он выменил борзые три собаки!!!»;
«Или вон тот ещё, который для затей / На крепостной балет согнал на многих фурах / От матерей, отцов отторженных детей?! /
Сам погружён умом в Зефирах и в Амурах, / Заставил всю Москву
дивиться их красе! / Но должников не согласил к отсрочке: / Амуры и Зефиры все / Распроданы по одиночке!!!»). Но проявлением
рабской психологии для Чацкого выступает и чинопочитание, знаком, символом которого служит в его монологе мундир, а точнее
безудержная страсть к нему.
Чацкий говорит о том, что его волнует необыкновенно. И поэтому не может удивлять сама экспрессивность его речи, создаваемая автором и при помощи восклицательных предложений, которые в речи героя по частотности употребления могут соперничать
только с предложениями вопросительными (иногда в тексте обнаруживаются два и даже три восклицательных знака), и при помощи парцелляции, основанной на интонационном и логическом
выделении особых, наиболее значимых слов, которые оформляются как самостоятельные предложения.
Далее ученики отвечают на вопрос «Какова реакция людей,
которые слышат эту инвективу?» Фамусов говорит: «Уж втянет
он меня в беду». Вряд ли эта реплика свидетельствует о том, что
Чацкому удалось убедить его в справедливости своих слов! Но,
61
пожалуй, намного интереснее реакция полковника Скалозуба,
который, не схватывая общей направленности монолога Чацкого
(в отличие от Фамусова!), его идеологической направленности,
обращает внимание на некую частность, деталь, вызывающую у
него совершенно искреннее восхищение: «Мне нравится, при этой
смете / Искусно как коснулись вы / Предубеждения Москвы / К
любимцам, к гвардии, к гвардейским, к гвардионцам; / Их золоту,
шитью дивятся будто солнцам!». Причём Скалозуб, произносящий
эти слова, превращается чуть ли не в поэта, о чём свидетельствует и употребление глагола дивятся, придающего высказыванию
чуть ли не возвышенный характер, и сравнение красоты военных
мундиров с самим солнцем, и нагнетание несогласованных определений с повторяющимся предлогом, усиливающее ритмичность
речи. И наконец восклицательная интонация, которая не требует
никаких комментариев! Налицо неадекватность восприятия монолога, придающая самой жизненной ситуации черты комизма.
По мнению С. А. Фомичёва, «реплика невпопад» Скалозуба
станет понятна, если мы примем во внимание следующее. «Вся
ода пропала для Скалозуба именно потому, что это высокая поэзия, в которую он как человек практический не вслушивается и
которой понять не может. Другое дело — упоминание о мундире,
это уже по его части. А к гвардии, в которой офицеры имели преимущество в два чина перед армейскими, и к гвардионцам (офицерам вновь образованных в 1813 году гвардейских полков, получившим преимущество перед армейскими в один чин) Скалозуб
испытывает вполне понятную неприязнь. Чацкий «тоже» говорит,
что он к ним «от нежности отрёкся». Поэтому, заполняя паузу,
возникшую после речи Чацкого (Фамусов перепуган насмерть и
не смеет слова сказать, боясь ответственности за крамолу, произносимую в его доме), Скалозуб откликается только на то, что он
смог в ней уловить. В этой сцене драматург использует фарсовый
приём глухоты»1.
Третье действие завершается монологом Чацкого «В той
комнате незначущая встреча…», который посвящён другой фор-
1
Фомичёв С. А. Комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума». Коммен-
тарий. — М., 1983. — С. 115.
62
ме проявления рабской психологии — поклонению иностранному,
что ученики и доказывают. Причём грибоедовский герой впадает
в другую крайность, когда говорит: «Ах! Если рождены мы всё
перенимать, / Хоть у китайцев бы нам несколько занять / Премудрого у них незнанья иноземцев». Непонятно, почему следует отказываться от того положительного, что несёт в себе иностранная
цивилизация, культура.
И опять мы встречаемся с предельной экспрессивностью речи
героя. Всего лишь один пример: «Сударыня! Ха! ха! ха! ха! прекрасно!» / «Сударыня! Ха! ха! ха! ха! ужасно!!»
Нельзя не отметить, что жизненная ситуация, спровоцировавшая Чацкого на такое развёрнутое высказывание, отражена в самом его начале: французик из Бордо, оказавшийся в России, «ни
звука русского, ни русского лица не встретил», и ему уже кажется,
что он и родину-то не покидал («Он чувствует себя здесь маленьким царьком; / Такой же толк у дам, такие же наряды…»). Действительно, парадоксальная ситуация: перемещение в пространстве происходит, но в то же время его как бы и нет!
Главное место в монологе занимают размышления о национальной самобытности русского народа, в связи с чем вновь обратимся к комментариям С. А. Фомичёва: «Впрочем, вопрос о
русском платье ставился Грибоедовым не только декларативно.
Для него характерно стремление проникнуть в тайну национальной одежды, в которой отражены не одни климатические условия,
но и особый склад национального духа». Изменение крестьянской
одежды Грибоедов в ряде случаев «соотносит с изменением языка, то есть пытается понять её смысл. Её обусловленность национальным духом». «И конечно же, принципиально важно высказывание Чацкого об “умном, бодром народе”. Несомненно, что во
всех случаях речь идёт не о простой смышлёности, здравом смысле и т. п. Достаточно вспомнить, какое особое — “высшее” — значение придаётся в комедии слову “ум”, чтобы в полной мере оценить продуманность и весомость этого эпитета: “умный народ”.
Умными в комедии Грибоедова названы только Чацкий и народ»1.
1
Там же. — С. 159—160.
63
Монолог завершается следующим образом: «В чьей, по несчастью, голове / Пять, шесть найдётся мыслей здравых, / И он
осмелится их гласно объявлять, — / Глядь…» Далее Чацкий окидывает взором окружающий мир и видит следующее: «…все в
вальсе кружатся с величайшим усердием. Старики разбрелись к
карточным столам». Реакция на монолог просто-напросто отсутствует. Грибоедовский герой обречён на одиночество. Сама реальность как бы завершает столь эмоциональную инвективу, обволакивая её холодом, равнодушием.
При характеристике финального монолога Чацкого «Не образумлюсь… виноват…» школьники фиксирует такое осмысление драматической жизненной ситуации, которое доступно в
данный момент грибоедовскому герою, оказавшемуся свидетелем
низости Молчалина и наконец убедившемуся в том, что именно
его любила София. На психологическое состояние Чацкого влияет
и монолог Фамусова, предельно эмоциональный и полный угроз.
Конечно, их не боится главный герой поэмы, но вряд ли можно
остаться равнодушным, например, к такой фразе: «Я постараюсь,
я, в набат я приударю, / По городу всему наделаю хлопот, / И оглашу во весь народ: / В Сенат подам, министрам, государю». И не
удивляет, что после столь гневных речей — тишина: Чацкий пытается собраться с мыслями, прийти в себя. Но ремарка «после некоторого молчания» чуть позднее сменяется ремаркой «с жаром»,
а где-то к середине монолога в авторскую речь входит слово «насмешливо».
Первая половина этого монолога точно интерпретирована
И. А. Гончаровым: «Он упрекает её, зачем она его “надеждой завлекла”, зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни
слово — то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала.
Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним,
призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам ребячеством и даже намекнула, что “Бог
её свёл с Молчалиным”. […] в ярости, за собственное своё бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим
собою обман, — казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово: “С вами я горжусь моим разрывом”, — когда нечего
64
было и разрывать. Но насколько точен и остроумен Чацкий, когда
говорит о “муже-мальчике”, “муже-слуге” как идеале “московских
всех мужей”1. Только возникает вопрос: мог бы стать таким мужем Молчалин или нет?
И какова реакция Фамусова, произносящего свою реплику
после того, как Чацкий покидает его дом? «Безумный! что он тут
за чепуху молол! Низкопоклонник! тесть! и про Москву так грозно!» Полное, абсолютное непонимание слов главного героя.
Какой промежуточный вывод делают ученики?
Да, чаще всего мы видим реакцию представителей фамусовского общества на монологи Чацкого. И, конечно же, ни о каком
влиянии монологов на сознание этих людей говорить не приходится. Но намного важнее другое: он и не ставит перед собой цель
положительно влиять на общество, на людей, наглядно показывая
им те пороки, которые предельно отдалили их жизнь от возвышенного идеала — и прежде всего идеала свободы. У них идеалы,
предельно далёкие от романтических коннотаций!
Эти монологи, вписанные в причинно-следственную связь событий, в первую очередь должны быть названы внутренними, так
как их содержание и эмоциональную тональность определяет лирическое, субъективное начало. То есть они должны интерпретироваться как слово о московском, заскорузлом мире, обращённые
в первую очередь к самому себе. Столкнувшись с уродливыми
картинами социальной действительности, он не может и не хочет
сдержаться. И монологи — своеобразный способ решения психологической проблемы: через слово, нередко бешеное, истеричное,
человек освобождается хотя бы на некоторое время от негативных
эмоций. Именно в нём, в слове, в лирически-проникновенном и
ораторском, — спасение, но, конечно же, ненадолго.
Отметим, что у этого слова отсутствует установка на диалог,
так как оно совсем не считается с сознанием человека, к которому оно якобы обращено, так как не учитывает особенности его
1
Гончаров И. А. «Мильон терзаний»: критический этюд // Грибое-
дов А. С. Горе от ума. — СПб., 2014. – С. 211—212.
65
мышления, его ментальность, социальный опыт, у него отсутствует такое свойство, как гибкость, то есть способность к адаптации,
даже игре — ко всему тому, что может привести к успеху. Создаётся ощущение, что эти монологи произносятся среди единомышленников. Пожалуй, за исключением последнего монолога. Да и
последний монолог с этой точки зрения ничем существенным не
отличается от предыдущих: стоит лишь изменить форму обращения к собеседнику на форму третьего лица. В развёрнутых высказываниях Чацкого, подчёркнуто агрессивных, обличительных,
торжествует монологический тип сознания.
Следует ли осуждать Чацкого?
У нас была бы причина корить Чацкого за это, если бы он ставил перед собой социально значимые цели, когда произносил эти
монологи, если бы он воспринимал себя как воина, как борца. Но
таковым он себя не видит.
На неадекватность поведения Чацкого обращал внимание ещё
А. С. Пушкин. Зачем метать бисер перед свиньями? Но этот упрёк
необходимо снять, так как главный герой грибоедовского произведения — молодой человек, чрезвычайно эмоциональный, чувствительный, ранимый, появившийся в Москве и обнаруживший,
что девушка, которую он всё время любил, к нему равнодушна. И
теперь его мучает один вопрос: кого она любит? Он ослеплён чувством, так как не осознаёт очевидного: София влюблена в Молчалина.
Несомненно, любовная история, столь неблагополучная, откладывает отпечаток на монологи Чацкого, ибо любой социальный диссонанс, с которым он сейчас непосредственно встречается, вызывает у него не просто раздражение — а подчас самое
настоящее бешенство. Думается, в иных условиях эмоциональный градус монологов был бы ниже.
Шекспировский контекст. Отвечая на вопрос «Воин ли
Чацкий?», ученики оценивают следующие суждения П. Вайля и
А. Гениса: «Критик режима и неявный революционер, Чацкий
обязан был, вероятно, выглядеть и вести себя иначе. В духе времени это могло быть что-то байроническое — бледное и в плаще. Но
66
те грандиозные годы дали русской литературе две спровоцированные Байроном фигуры большого масштаба — Онегина и Печорина. Чацкий же — персонаж другого театра: шекспировского.
Чацкий является, выкрикивая и насмехаясь, и сразу напоминает одного из самых ярких героев Шекспира — Меркуцио. Очаровательный балаболка, фигляр, не щадящий никого ради красного словца, тот так же неизбежно идёт к трагическому финалу. В
первых сценах «Ромео и Джульетты» мы ещё не знаем, что Меркуцио произнесёт потрясающий монолог о королеве Маб и умрёт от шпаги Тибальта. И первоначальная безмятежная болтовня
Чацкого никак не предвещает яростных проповедей и позорного
изгнания в звании сумасшедшего. […]
Датского принца и российского дворянина объединяет не
только клеймо официального безумия. Схожи их наблюдения над
жизнью и сделанные выводы, и даже монологи и реплики находятся в стилевом соответствии. “Распалась связь времён!” —
по-русски это вышло чуть многословнее: “И точно, начал свет
глупеть, / Сказать вы можете, вздохнувши; / Как посравнить да
посмотреть / Век нынешний и век минувший”»1.
В суждениях П. Вайля и А. Гениса ощутимы натяжки. Несмотря на остроумие и склонность к ироническим суждениям,
доходящим до сарказма, Чацкого никак не назовёшь фигляром,
балаболкой, для которого сам процесс игры или просто болтовни
превращается в нечто самоценное, вызывающее чуть ли не эстетическое удовольствие. В главном грибоедовский герой далёк и от
Гамлета, хотя поводов для их соотнесения немало (на один из них
было указано выше): в отличие от Чацкого, Гамлет живёт с ощущением миссии, имеющей отношение не только к судьбе семьи,
королевства, но и к судьбе мира в целом, ибо речь идёт о восстановлении баланса добра и зла в последнем.
Исторический контекст. А теперь от литературных сюжетов
ученики переходят к сюжетам историческим. Словесник знакомит
их со следующими точками зрения на Чацкого.
1
Вайль П., Генис А. Родная речь: Уроки изящной словесности. —
М., 1995. — С. 42—43.
67
По мнению Е. Цимбаевой, «биография Чацкого не так существенна, как его общественные и политические взгляды. Можно
ли считать его выразителем декабристской мысли или, напротив,
насмешкой над декабристами?
Нет! и по самой существенной причине: к весне 1824 года,
когда Грибоедов закончил пьесу, он не знал ни одного члена тайных обществ!
[…]
Грибоедов тем более этого не знал, поэтому не мог рисовать
Чацкого заговорщиком, не имея перед глазами образца. Опираться же на слухи значило полностью отказаться от реалистического
метода описаний.
Грибоедов не сделал своего героя глупым декламатором, ведущим политические споры с гостями на балу, как это представилось Пушкину (“кому говорит он все это?.. На бале московским
бабушкам?”) или Гончарову (“умный, горячий, благородный сумасброд”). В первой беседе с Софьей он просто насмешничает над
отжившими нравами; его монологи второго действия являются
ответом на монологи Фамусова, обращены к нему одному и выражают извечный конфликт отцов и детей»1.
По мнению В. И. Сахарова, в комедии А. С. Грибоедова отразились его свежие петербургские впечатления, жизнь в кругу
либеральной служащей молодёжи (первые наброски комедии появились к 1816 или 1819 годам). «И это общее либеральное направление, поощряемое сверху просвещённым императором и
такими его министрами-реформаторами, как М. Сперанский и
А. Голицын, захватившее и молодых вельмож, и сановников, не
есть мятежный декабризм (ведь и юный Пушкин не был принят
в тайное общество), который только тогда оформлялся как тайное
политическое движение. Это распространённая передовая, но не
радикально-революционная идеология нового времени и нового
1
Цимбаева Е. Художественный образ в историческом контексте:
Анализ биографий персонажей «Горя от ума» // Вопросы литературы. —
2003. — № 4.
68
поколения, которые Чацкий следующим образом характеризует:
“Вольнее всякий дышит… Нынче смех страшит и держит стыд в
узде”. Для этого не требуется создавать тайные общества, организовывать военные заговоры, готовить цареубийство.
То есть в передовом Петербурге уже сложилось, стало влиятельным новое общественное мнение, открытым выразителем
которого и стал в Москве умный и деятельный персонаж Грибоедова. […]
Чацкий деятелен, полон надежд, искренно верит в свои силы,
в людей и потому так удивлён и возмущён упорным недоброжелательным сопротивлением косной московской среды. Ведь его
и его петербургских друзей передовые идеи так хороши, новы и
прогрессивны, им только надо следовать, и вся русская жизнь изменится к лучшему»1.
Нельзя предъявлять этому несчастному молодому человеку
такие требования, какие мы предъявляем борцу, общественному
или политическому деятелю — воину!
Вспоминается момент появления Чацкого-Виталия Соломина
в спектакле Малого театра: он буквально влетает в комнату и сразу оказывается на коленях. Молодой, остроумный, энергичный,
пылкий, такой живой! Но никак не глашатай истины, ведущий за
собой массы или жаждущий этого! Никакой не воин!
Современный писатель С. А. Шаргунов даже называет его
панком — и ученики не могут не оценить его точку зрения: «Чац-
кий — панк. Много из таких среди золотой молодёжи — рвущих
на себе рубахи от Gucci. Грибоедову он внятен. Наш Грибоедов,
даром что строил карьеру, сам сочинял стихи в духе упомянутого
Егора Летова: «Мы молоды и верим в рай, — / И гонимся и вслед
и вдаль / За слабо брезжущим виденьем. / Постой же! нет его!
угасло! — / Обмануты, утомлены. / И что ж с тех пор? — Мы
мудры стали, / Ногой отмерили пять стоп, / Соорудили тёмный
1
Сахаров В. И. Русская литература XI–XIX вв. 9—10 классы. — М.,
2006. — С. 94—95.
69
гроб / И в нём живых себя заклали»1. Это строфа из стихотворения
А. С. Грибоедова «Прости, отечество!»
И всё же главное, по мнению С. А. Шаргунова, то, что «Чацкий — бесстрашный открыватель пустот. Обличая, он говорит
правду. Эта правда страшна. Эта правда заставляет человека разоблачиться совершенно — снять перед зеркалом не только сюртук,
но и кожу. Чтобы эту правду оценить, надо так осмелеть, как способны не многие. Нужны недюжинное интеллектуальное мужество и мощь самоотречения, чтобы повторить полёт Чацкого. Его
карета — ракета. Он летит на отчуждённой высоте»2. Эпитет от-
чуждённый в высказывании этом занимает особое место, так как
фиксирует жизненную драму грибоедовского героя с романтическим мироощущением, стремящегося ввысь и неизбежно оказывающегося над конкретными жизненными ситуациями, над обычными людьми. Вряд ли эти суждения о воине!
Выводы о структуре занятия. Высказывание И. А. Гончарова о Чацком как воине, приведённое в начале занятия, во многом
определяет его структуру. Более глубокому осмыслению героя и
его оценке девятиклассникам помогает характеристика основных
монологов Чацкого, последовательность рассмотрения которых
на занятии соответствует их следованию в художественном произведении. Налицо линейная структура учебного занятия!
При этом особое внимание уделяется тому, при каких обстоятельствах они звучат и как на их содержание реагируют представители «фамусовского» общества. Иначе говоря, два концепта
(«воин» и «монолог») определяют содержание и несколько осложнённую структуру учебного занятия. Один из них связан непосредственно с содержанием грибоедовской пьесы, а другой — с
её родовой природой.
Точка зрения П. Вайля и А. Гениса, подлежащая осмыслению
и оценке, даёт возможность школьникам увидеть Чацкого в кон-
1
Шаргунов С. Космическая ракета, или Один день панка // Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. В 2 тт. Т. 1. —
СПб. — М., 2011. — С. 36—37.
2
Там же. — С. 36—37.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]