Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Натуралистические тенденции в прозе А.П. Чехова. Монография
.pdf
множестве и качественной непредсказуемости возможных толкований
созданного текста, и сторонниками рецептивной эстетики (Э. Гуссерль, В. Изер,
Ф. Иргарден, Х. Р. Яусс), развивающими теорию возможных типов «читателя»,
предопределенных текстом.
Ценны и исследования современных нарратологов, герменевтиков и
приверженцев рецептивной критики о намеренной установке автора на
читателя, о готовности автора войти с ним в диалог.
М.М. Бахтин, А.Ю. Большакова, Н. Бонецкая, В.В. Виноградов, Н.
Драгомирецкая, В. Кожинов, Б.О. Корман, Н.Т. Рымарь, В.П. Скобелев,
Н.Д.Тамарченко, В.Е. Хализев и др. (63) изучают проблему образа автора и
читателя в художественной литературе. У М.М. Бахтина автор – «носитель
напряженно-активного единства завершенного целого, целого героя и целого
произведения» (64:141). В.Е. Хализев в «Теории литературы» представляет
категорию автора в трех видах: 1) реальный автор-писатель; 2) «образ автора,
локализованный в художественном тексте, т.е. изображение писателем самого
себя»; 3) «художник-творец, присутствующий в его творении как целом и
имманентный произведению» (65:54).
Б.О. Корман развил и конкретизировал многие концептуальные
положения М.М. Бахтина: 1) автор – «писатель, реально существующий
человек», «биографический» автор; 2) «автор может означать некий взгляд на
действительность, выражением которого является все произведение»; 3) для
эпического произведения – «автор-герой» (66:8).
Показанные Корманом смыслы категории «автор» и, прежде всего, как
«писателя, реально существующего человека», а также носителя
концентрированного взгляда на действительность, «выражением которого
является все произведение» задействованы в сложном единстве в книге Чехова.
Автор не предстает в ней эпицентром создаваемого документального и
художественного образа мира, а, наоборот, удален от него на периферию.
81
Образ автора в книге «Остров Сахалин» формируется постепенно.
В.Б.Катаев полагает, что для Чехова решение вопроса о том, «как (выделено
В.К.) писать о преступности и ужасе каторги – значительная и принципиальная
творческая проблема» (97:232). Всю «соль» своего труда писатель пробовал
разъяснить в письме к А.С. Суворину: «Я долго писал и долго чувствовал, что
иду не по той дороге, пока, наконец, не уловил фальши. Фальшь была именно в
том, что я как будто хочу кого-то своим «Сахалином» научить и вместе с тем
что-то скрываю и сдерживаю себя. Он искал такой формы изложения, которая
точно воспроизвела жизнь на Сахалине, но и выразила без назиданий
отношение к ней автора. «Но как только я стал изображать, каким чудаком я
чувствовал себя на Сахалине, и какие там свиньи, то мне стало легко и работа
моя закипела, хотя и вышла немного юмористической» (28 июля 1893 г.). В
книге очерков образ автора выстроен в противоположности с тем, что Чехов
находил немыслимым в труде на такую тему. Писатель точно понимает «как не
надо писать и говорить о Сахалине» (67:233). Автор – это, прежде всего,
человек, который все, о чем он пишет, видит своими глазами, что дает ему
возможность иронизировать над самоуверенностью людей, писавших о
Сахалине с посторонних слов. Писатель стремится, чтобы его труд был ценен
фактами. «Создавая тот отрицательный фон, на котором проясняется образ
автора в «Острове Сахалин», Чехов упоминает об освещении тех или иных
сторон жизни каторги в современной ему публицистике и беллетристике»
(67:236). Писатель не мог писать о Сахалине неправду, как это делали в статьях
недобросовестные литераторы. В письме к брату Чехов замечал, что подобные
статьи «писались или людьми, никогда не бывавшими на Сахалине и ничего не
смыслящими в деле, или же людьми заинтересованными, которые на
сахалинском вопросе и капитал нажили, и невинность соблюли» (25 февраля
1890 г.). Это свидетельствует о том факте, «насколько продумал и взвесил
82
Чехов слово, сказанное о Сахалине», что он видел в Сахалине не частную
проблему, а «вопрос, касающийся человека вообще» (67:236).
Как замечает М. Семанова, «повествователь «Острова Сахалин» не
пророк, не оратор, не открытый обличитель, но и не любопытствующий турист,
а человек, честно, без предвзятого мнения исследующий Сахалин» (61:785). Она
полагает, что собственно потому все чаще появляются в печатных текстах
оттенки колебания в непогрешимости личных наблюдений; взамен «Нельзя
сказать ничего хорошего» – «едва ли можно сказать что-нибудь хорошее».
Писатель не раз употребляет слова: «по-видимому», «вероятно» и не укрывает
от читателя той ситуации, что он сам может быть в чем-то мало
осведомленным, что он совершенно не претендует на решение проблемы, на
какое-либо обобщение: «Тут много неясного», «Судить не берусь», «Обобщать
не стану». В процессе труда над «Островом Сахалином» Чехов убирает все
биографические подробности, в которых у читателя получилось бы узнать его,
писателя Чехова, человека с характерными писательскими ассоциациями и
взглядами врача. Например, он убрал: «Доктор знает, что я врач, но ему
нисколько не стыдно решать…» (к с.142, т. 14-15); «Если мне придется когданибудь изображать в повести или рассказе…» (к с. 186-187, т. 14-15) и так
далее. М.Семанова замечает, что Чехов два раза убрал свою фамилию и деталь:
«хожу по берегу [с палочкой]» (61:786). Писатель отодвигает свое я ради
большей беспристрастности, он заменяет личное предложение безличным («Я
считаю» на «Можно считать») или обобщенно-личным («Входишь в избу»,
«Взглянешь кругом» и тому подобное). Получается, «повествователь
оттеснялся, но отнюдь не устранялся; его присутствие заметно не только в
отборе и компоновке материала, но и в оценке изображаемого; однако оценка
эта, выражение авторского сочувствия сахалинцам, к окончательному тексту
становятся все более скрытыми» (61:786). Почему же автор «самоустраняется»?
Оттесняет свое я Чехов во имя большей объективности повествования.
83
В книге очерков на самом деле не найти прямых авторских оценок,
суждений автора по тому или иному поводу, не получится, кроме того,
распределить персонажей на положительных и тех, кого автор бесспорно
осуждает. Писатель спокоен, он полагает, что факт скажет сам за себя и чем
объективнее изображаемое, тем оно вернее. Чехов изображал объективную
картину сахалинского существования, увиденную новым человеком, при этом
он основывается и на своих наблюдениях, и на наблюдениях других,
критически воспринимает суждения и заключения авторов специальной
литературы о Сахалине. Так, Чехов описывает в произведении сцену телесного
наказания, чем ниспровергает заявления криминалистов и исследователей
каторги того периода: «телесные наказания почти совершенно отошли уже в
область прошлого» (61:787). Беспристрастность характерна и для этой сцены.
Чехов, сам находящийся на площади при наказании плетьми, не показывает
свой гнев, сострадание, как замечает М.Семанова, «за подробной
«регистрацией» внешних фактов и черт поведения исполнителей экзекуции:
смотритель «равнодушно посматривает в окно», палач методично
подготавливается и т.д. Точно так же, «через внешнее», изображается и
психология наказываемого; в печатных текстах «внешнее» усиливается
(61:787). «Посреди надзирательской стоит покатая скамья с отверстиями для
привязывания рук и ног. Палач Толстых, высокий, плотный человек, имеющий
сложение силача-акробата, без сюртука, в расстегнутой жилетке (он был
прислан на каторгу за то, что отрубил своей жене голову (примечание А.П.Ч),
кивает головой Прохорову; тот молча ложится. Толстых не спеша, тоже молча,
спускает ему штаны до колен и начинает медленно привязывать к скамье руки и
ноги. Смотритель равнодушно посматривает в окно, доктор прохаживается. В
руках у него какие-то капли <...>» (т. 14-15:336). Вот изображение казни через
повешение: «Длинная процедура: нужно надеть на каждого саван, подвести к
эшафоту. Когда наконец повесили девять человек, то получилась в воздухе
84
«целая гирлянда», как выразился начальник округа, рассказывавший мне об
этой казни» (т. 14-15:341).
Для большей объективности Чехов избавил книгу очерков и от
детективной увлекательности. Это более всего видно, если сопоставить
беспристрастный, совсем без сенсационности, рассказ Чехова о Соньке«золотой ручке» с рассказом о ней, например, В.Дорошевича, представившего
Соньку-«золотую ручку» как чуть ли не европейскую достопримечательность,
занимательную и самобытную личность (68:3-11). Интерес Чехова
сконцентрирован на обыкновенном и типичном. Вот портрет Соньки-«золотой
ручки» (у Чехова): «Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с
помятым, старушечьим лицом. На руках у нее кандалы; на нарах одна только
шубейка из серой овчины, которая служит ей и теплою одеждой и постелью.
Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она все время нюхает
воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное» (т. 14–
15:89). Писатель убирает из своей книги детективную увлекательность не
просто так, поскольку «сама сахалинская действительность, при всей ее
обыденности, будничности, исключительна и фантасмагорична настолько, что
«подвиги» Соньки – «золотой ручки» кажутся по сравнению с ней бледным
вымыслом» (30:76).
В книге очерков имеются эпитеты, содержащие эмоциональную окраску,
часто гневную. Однако стиль книги – в границах объективно-научного. И этот
стиль не похож на стиль книги о Сахалине В.Дорошевича, которая включает
большое число «жалких» слов, а разъяснение фактов не такое основательное,
как в «Острове Сахалин» Чехова.
Чеховед И. Сухих в работе «Остров Сахалин» в творчестве Чехова»
отмечает «протокольную» интонацию: «Чехов посещает тюрьмы, идет из
селения в селение, из дома в дом, с севера на юг, подробно перечисляет состав
населения, его занятия, ссылается на многочисленные научные труды» (30:74).
85
Да, в тексте найдется большое число подобных «протоколов»: «Летом 1890 г., в
бытность мою на Сахалине, при Александровской тюрьме числилось более двух
тысяч каторжных, но в тюрьме жило только около 900. Вот цифры взятые
наудачу: в начале лета, 3 мая 1890 г., довольствовалось из котла и ночевало в
тюрьме 1279, в конце лета, 29 сентября, 675 человек» (т. 14-15:94); «Делаю
выписки из того же отчета, касающиеся больничного инвентаря. Во всех трех
лазаретах было: гинекологический набор 1, лярингоскопический набор 1,
максимальных термометров 2, оба разбиты; термометров «для измерения тела»
9, – 2 разбиты, термометров «для измерения высокой температуры» 1…» (т. 14-
15:371); «Во всех этих селениях жителей 46, в том числе женщин 17. Хозяев
26. Люди здесь все основательные, зажиточные, имеют много скота и некоторые
даже промышляют им» (т. 14-15:197). И начало II главы «Острова Сахалин» –
как раз «протокол». «Сахалин лежит в Охотском море, загораживая собою от
океана почти тысячу верст восточного берега Сибири и вход в устье Амура. Он
имеет форму, удлиненную с севера на юг, и фигурою, по мнению одного из
авторов, напоминает стерлядь. Географическое положение его определяется так:
от 45 градусов 54 до 54 градусов 53 с.ш. и от 141 градуса 40 до 144 градусов 53
в.д. Северная часть Сахалина, через которую проходит линия вечно промерзлой
почвы, по своему положению соответствует Рязанской губернии, а южная –
Крыму. Длина острова – 900 верст; наибольшая его ширина равняется 125, и
наименьшая 25 верстам. Он вдвое больше Греции и в полтора раза больше
Дании» (т. 14-15:53). Такая точно старательная и подробная отчетность – и в
попытке всеобъемлющей переписи населения острова-каторги. Какая цель в
переписи всех и каждого, с повторяющимися судьбами? Чехову нужно было
передать и весь масштаб ужасов, и ужас каждой индивидуальной
человеческой судьбы.
Атмосфера тщательного документа, научного отчета есть в книге, а по
первому впечатлению, доминирует над всем прочим, ведь бытовало же
86
продолжительный период представление о книге очерков как о статистическом
отчете, старательном очерке, что не совсем так. Как замечает И. Сухих, «какое
там «научное исследование» (хотя каждый сообщаемый автором факт
абсолютно реален, сопровожден точным указанием на место и время)!
Огромный мир человеческих судеб, страданий, страстей возникает на
страницах чеховской книги. Некоторые «микросюжеты», оставаясь абсолютно
реальными, приобретают обобщающий, почти символический смысл, оставляя
далеко внизу «примечания и цифры» (30:77).
Есть доказательства, что каждый (!) заявляемый Чеховым факт –
действителен, и иллюстрируется писателем временем и местом случающегося:
«В первый раз я выехал к Аркаю 31 июля в 8 часов утра» (т. 14-15:121), «22
июля после молебна и парада (был табельный день) прибежал надзиратель и
доложил, что генерал-губернатор желает меня видеть. Я отправился. А.Н.Корф
принял меня очень ласково и беседовал со мной около получаса» (т. 14-15:63).
Как замечает В.Б. Катаев, «автору «Острова Сахалина» чуждо нагнетание
жалости к описываемым им ссыльным, он пользуется одним средством
воздействия на чувство читателя – выразительными фактами. Говорящий
материал встречается на каждом шагу и в любое время, надо быть лишь
достаточно вдумчивым и наблюдательным, чтобы его раздобыть» (67:240).
Безусловно, мы не говорим о доминировании протоколизма и
фактографизма в книге «Остров Сахалин», цель писателя значительнее, чем
дать научный отчет. Протоколизм и фактографизм – это приемы,
используемые Чеховым в своей беспощадной и страшной книге для того, чтобы
читатели услышали, увидели, осознали весь кошмар совершающегося на
острове-каторге, да и не единственно там. «Сахалин – это место невыносимых
страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный.
<…> Жалею, что я не сентиментален, а то я сказал бы, что в места, подобные
Сахалину, мы должны ездить на поклонение, как турки ездят в Мекку. <…> Из
87
книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы
людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в
кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали
преступников и все это сваливали на тюремных красноносых смотрителей» (П.,
т. 4:31-34 – А.С. Суворину, 9 марта 1890). В книге очерков Чехов
противопоставил аду, в котором очутился на Сахалине, истину
беспристрастного исследования, жестокую и правдивую. На вопрос «почему
Чехов все же в своей книге выбирает документ?» чрезвычайно точно, как нам
кажется, ответил И. Сухих: «Факты сахалинской действительности сами по
себе так поразительны, что поставленные в определенный смысловой ряд, они
создают эмоциональное впечатление, никаким искусством, «беллетристикой»
не достижимое. Именно в рамках такой установки многочисленные чеховские
перечисления, его строгая детализация получают свое объяснение. Автор
стремится исчерпать изображаемый мир до конца (выделено здесь и далее,
И.С.), показать, что трагедия скрыта в каждом «атоме» сахалинской
действительности <…>. Чехов не позволяет себе домысливать ни психологию,
ни историю, он кончает там, где кончается документ и собственный опыт.
Такова чеховская принципиальная установка в «Острове Сахалине» (30:83).
Интересно и характерно также то, что Чехов «Остров Сахалин» завершает
главой о сахалинском лазарете – документом, к тому же книга заканчивается
как будто на полуслове. Почему документ в финале, а не пейзаж, размышление
или еще что-нибудь?
Чехов завершает книгу списком расхода медикаментов на каторжном
острове, а также саркастическим комментарием: «Всего, не считая извести,
соляной кислоты, спирта, дезинфекционных и перевязочных средств, по
данным «Ведомости», потрачено шестьдесят три с половиной пуда лекарств;
сахалинское население, стало быть, может похвалиться, что в 1889 г. оно
приняло громадную дозу», выпиской из устава о ссыльных: «Из статей закона,
88
имеющих отношение к здоровью ссыльных, приведу две: 1) работы, вредно
действующие на здоровье, не допускаются даже и по выбору самих арестантов
(выс. утв. мнение Гос. сов. 6 янв.1886 г., ст.11) и 2) женщины беременные до
разрешения их от бремени, а разрешившиеся до истечения сорока дней после
родов освобождаются от работ. После сего срока женщинам, питающим
младенцев грудью, работы облегчаются в той мере, в какой это необходимо для
предупреждения вреда самой матери или питаемому ею младенцу. На
кормление грудью младенцев осужденным женщинам полагается
полуторагодичный срок. Ст. 297 «Устава о ссыльных», изд.1890 г.» (т. 14-
15:372). Вот и все. Это финал. «В книге есть приезд на каторжный остров, но
нет отъезда с него. И на последней странице автор так и остается в кругу
сахалинских проблем и страданий» (30:80).
Натуралистические тенденции и натуралистические краски в изображении
пространства «Острова Сахалин» приближены к эстетико-психофизическому
(пространственному) сдвоенному сочетанию «узость-ужас» в произведениях
«натуральной школы», рассмотренному Г.Ю. Карпенко в статье «Эстетикопсихофизический комплекс «узость-ужас» в произведениях «натуральной
школы» (69). Данный комплекс впервые был рассмотрен В.Н. Топоровым на
примере романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», где «указания
на тесноту-узость идут бок о бок с указаниями на духоту и тоску». Теснота
пробуждает состояние тоски и тошноты. Достоевский обозначает
семантическую связь тесноты – тоски – тошноты, кроме того такой цепи, как
узость – угол – ужас. По исследованиям В.Н. Топорова, «все эти слова восходят
в конечном счете к тому же индоевропейскому корню, который отразился в
ведущем amhas, обозначающем остаток хаотической узости, тупика, отсутствия
благ и в структуре макрокосма, и в душе человека – и противопоставленном
широкому миру» (70:204).
89
Пространство «Острова Сахалин» – узкое, тесное, оно давит, гнетет
человека, невзирая на фактические значительные площади, и он пытается
вырваться из него. Цвет, звук и запах – натуралистические краски – нужны для
его воссоздания.
Цвет появляется в натуралистических изображениях в книге очерков
нередко при описании физических мучений человека: «Накануне моего приезда
он был наказан плетьми и, когда у нас зашла речь об этом, показал мне свои
ягодицы, сине-багровые от кровоподтеков» (т. 14-15:132); «<…> уже после 5-
10 ударов тело, покрытое рубцами еще от прежних плетей, побагровело,
посинело; кожица лопается на нем от каждого удара» (т.14-15:337); «Место,
по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы
стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают» (т. 14-15:337-338).
Звук в книге-каторге неприятный, он раздражает, режет слух, из-за него во
многом нестерпима жизнь в этом пространстве. Часто это крики надзирателей,
звон цепей, «гармоника и разудалые песни» (14-15:123; 241): «Когда я
просыпался утром, самые разнообразные звуки напоминали мне, где я. Мимо
открытых окон по улице, не спеша, с мерным звоном проходили кандальные;
против нашей квартиры в военной казарме солдаты-музыканты разучивали к
встрече генерал-губернатора свои марши, и при этом флейта играла из одной
пьесы, тромбон из другой, фагот из третьей, и получался невообразимый хаос.
А в комнатах у нас неугомонно свистали канарейки <…>» (т. 14-15:61); «Вот
другая группа: кандальные каторжные в шапках и без шапок, звеня цепями,
тащат тяжелую тачку с песком <…>. Высыпав песок на площадке перед домом
генерала, кандальные возвращаются тою же дорогой назад, и звон кандалов
слышится непрерывно» (т. 14-15:61). Часто это звуки тоски и плача: «Описывая
свое житье-бытье, помню, три женщины принимались плакать. В одной избе без
мебели, с темною унылою печью, занимавшею полкомнаты, около бабы
хозяйки плакали дети и пищали цыплята; она на улицу – дети и цыплята за ней.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]