Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Натуралистические тенденции в прозе А.П. Чехова. Монография
.pdf
пожизненности наказания, которую он принял как одно из самых
безжалостных моральных страданий, которые значительно ужаснее, чем
телесные мучения: «Каторжные работы непременно сопряжены с поселением
навсегда: ссылка на поселение страшна именно своей пожизненностью <…>
лишение прав почти во всех случаях носит пожизненный характер…
Пожизненность, сознание того, что надежда на лучшее невозможна, что во мне
гражданин умер навеки и что никакие мои личные усилия не воскресят его во
мне, позволяют думать, что смертная казнь и у нас не отменена» (т. 14-15:90).
То есть, каторжный остров для писателя – в первую очередь – место
моральных терзаний, страданий человека, у которого нет надежды на
изменение жизни в лучшую сторону. А так называемая «свободная» Россия не
является разве местом моральных мучений, а «свободный» россиянин, герой
Чехова, неужели имеет надежду на счастливую будущность? У Андрея
Ефимыча Рагина, главного героя «Палаты №6», умершего в сумасшедшем
доме и увидевшего перед смертью «стадо оленей, необыкновенно красивых и
грациозных», «пробежавших мимо (выделено мной, – О.П.) него» (т. 8:126), так
же нет этой надежды, как у арестантов и поселенцев, мужчин и женщин,
взрослых и детей, русских и коренных жителей книги очерков «Остров
Сахалин». «Возникает вопрос: а не есть ли вся жизнь русского обывателя –
пожизненное заключение в плену собственных заблуждений, условностей,
обыденщины, общественного уклада?», – замечает Н.Н. Соболевская (2:51).
Экономическая, социальная и государственно-политическая эволюция
России на рубеже веков была противоречива. Для Чехова важнейшей
особенностью пореформенного времени должно стать получение личностью
истинного самосознания (ведь нам известно о его внимательном отношении к
свободе во всех ее выражениях: «Мое святая святых <…> абсолютнейшая
свобода» (Письмо Чехова А.Н. Плещееву 4 октября 1888 года) (П., т. 3:11).
Герой Чехова всегда находится в плену массы объективных условий: он –
101
часть социального единства, и противодействовать его законам и нормам он не
может (и, что самое страшное для Чехова, не хочет, ему это не нужно). Вот и
появляется жуткая история доктора Рагина, умершего в сумасшедшем доме,
солдата Гусева, который никогда не увидит родину («Гусев»), история
Машеньки и невесток Дюди, Софьи и Варвары («Бабы»). В. Альбов,
современный Чехову критик, замечал, что значение «Палаты «№6» «можно
выразить <…> его собственными словами» из «Острова Сахалин»: «Вот что он
говорит <…> об интеллигенции на каторге: « <…> порядочные люди шли сюда
по нужде и потом бросали службу при первой возможности или спивались,
сходили с ума, убивали себя, или же мало-помалу обстановка затягивала их в
свою грязь подобно спруту-осьминогу, и они тоже начинали красть, жестоко
сечь» (20:94). Писатель был поражен сахалинской каторгой, судьбами людей,
страшными условиями их жизни и смерти, практически законной
проституцией.… Самое жуткое – то, что с ними свыклись, с ними
примирились: «Со двора послышались звуки, похожие на собачий вой.
– Что это? Кто это там?
– Это татарин плачет.
– Ишь ты… Чудак!
– Привы-ыкнет! – сказал Семен и тотчас же заснул» («В ссылке», – т.
8:50).
Параллель с «Островом Сахалином» понятна и ясна: физическая,
телесная каторга на Сахалине = каторга нравственная в так называемой
«свободной» России. В повести не найдется открытых оценок самого Чехова,
не получится распределить главных героев на высказывающих его идеи, и тех,
кого автор абсолютно осуждает. Конечно, в произведении «нет осмысления
<…> нарисованных картин», не имеется ясно сформулированной и понятной
всем авторской идеи. Цель писателя, как и в «Острове Сахалин» – объективное
102
изучение бытия, и чем объективнее описываемое, тем оно точнее и от этого
чудовищнее.
После посещения каторжного острова в творчестве Чехова значительно
углубляются темы «жизнь-мучение» и «жизнь-тюрьма». В «Палате № 6»
данные образы «сливаются в один образ тюрьмы, в которой томятся
пожизненно приговоренные к страданию люди. Человек пожизненно
приговорен к жизни» (18:145).
Пространство острова-каторги, которое «давит» и подавляет человека,
переходит из книги очерков в «Палату № 6», и натуралистические изображения
нужны писателю для его описания в новом произведении и создания образов
«жизни-мучения» и «жизни-тюрьмы».
В «Палате №6» мы не увидим сцен казни преступников, детской
проституции, изображений отхожих мест, безобразных натуралистических
сцен и многого другого, что в «Острове Сахалин» имеется на каждой странице.
Но и в «Палате №6», и в « Острове Сахалин» – Россия, Россия внешней и
внутренней несвободы. Писатель изображает беспросветную аморальность
существования, рожденную и физической, и духовной несвободой человека.
Опять, как и в книге очерков, движение к хаосу жизни обозначено в
художественном мире Чехова запахами гниения: разложения, тухлого,
прокисшего: « <…> горы больничного хлама, матрацы, старые изодранные
халаты, панталоны, рубахи с синими полосками, никуда не годная истасканная
обувь, - вся эта рвань свалена в кучи, перемята, спуталась, гниет и издает
удушливый запах. <…> Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и
аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление,
как будто вы входите в зверинец» (т. 8:72-73).
Имеется близость в использовании натуралистических изображений с
омерзительным запахом в «Палате № 6» и «Острове Сахалин». В «Острове
Сахалин»: «С работ, производимых чаще в ненастную погоду, каторжный
103
возвращается в тюрьму на ночлег в промокшем платье и в грязной обуви<…>.
Его белье, пропитанное насквозь кожными отделениями, не просушенное и
давно не мытое, перемешанное со старыми мешками и гниющими обносками,
его портянки с удушливым запахом пота <…>, - все это делает казарменный
воздух вонючим, промозглым, кислым <…>, сероводород, аммиачные и всякие
другие соединения мешаются в воздухе с водяными парами и происходит то
самое, от чего, по словам надзирателей, «душу воротит» (т. 14-15:92). В
«Палате № 6»: «Здесь у стен и около печки навалены целее горы больничного
хлама. Матрацы, старые изодранные халаты, панталоны, рубахи с синими
полосками, никуда не годная истасканная обувь, - вся эта рвань свалена в кучи,
перемята, спуталась, гниет и издает удушливый запах. <…> Стены здесь
вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе, –
ясно, что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри
обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою
капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую
минуту производит на вас такое впечатление, как будто вы входите в
зверинец» (т. 8:72-73). Натуралистические краски применяет Чехов и для
описания героев. «Сосед с левой стороны у Ивана Дмитрича <…> жид
Мойсейка, сосед же с правой – оплывший жиром, почти круглый мужик с
тупым, совершенно бессмысленным лицом. Это – неподвижное, обжорливое и
нечистоплотное животное, давно уже потерявшее способность мыслить и
чувствовать. От него постоянно идет острый, удушливый смрад» (т. 8:80).
«Как раз в это время во двор входил жид Мойсейка, возвращавшийся с добычи
<…>. «Как это нехорошо, – подумал он, глядя на его босые ноги с красными
тощими щиколотками. – Ведь мокро» (т. 8:94).
Воссоздание закрытого пространства в «Палате №6» с использованием
натуралистических средств очень близко к особенности произведений
натуральной школы – эстетико-психофизическому сдвоенному комплексу
104
«узости-ужаса», детально проанализированному Г.Ю. Карпенко в статье
«Эстетико-психофизический комплекс «узость-ужас» в произведениях
«натуральной школы», где автор рассматривает «специфику
«художественного» как семантико-онтологической категории, как
неотъемлемого свойства бытия, существующего и в самом человеке в виде
«поэтико-эмотивного» субстрата, в виде «духовной органики», воплощаемойвозвращаемой (кодируемой) писателем в художественном слове» (21).
То, как изображена палата душевнобольных в «Палате №6» поразительно
схоже с описаниями сахалинских тюремных лазаретов, которые не
удовлетворяют элементарным медицинским и гигиеническим требованиям, где
отсутствуют самые необходимые инструменты, где, как и в палате № 6, не
переводится рожа: «<…> рядом с докторской квартирой, в большом корпусе
томятся люди в болезнях и физической нечистоте; быть может, кто-нибудь не
спит и воюет с насекомыми, кто-нибудь заражается рожей или стонет от туго
положенной повязки; быть может, больные играют в карты с сиделками и пьют
водку» (т.8:91), «В палатах, коридорах и в больничном дворе тяжело было
дышать от смрада. Больничные мужики, сиделки и их дети спали в палатах
вместе с больными. Жаловались, что житья нет от тараканов, клопов и
мышей. В хирургическом отделении не переводилась рожа. На всю больницу
было только два скальпеля и ни одного термометра, в ваннах держали
картофель<…> (т. 8:83). В Александровском лазарете («Остров Сахалин»)
также оказывается только два тупых скальпеля: «Я прошу скальпель <…>.
Инструмент оказывается тупым, но мне говорят, что это не может быть, так как
слесарь недавно точил его. Опять фельдшер и мужики срываются с места и
после двух-трехминутного ожидания приносят еще один скальпель. Начинаю
резать – и этот тоже оказывается тупым» (т. 14-15:370). Занимательно и
следующее. Врач П.А. Архангельский вспоминал, что Чехов был очень
заинтересован его «Отчетом по осмотру русских психиатрических заведений»
105
(22), корректурные листы которого писатель проглядывал летом 1887 г. в
Бабкине, «пересмотрел его, тщательно прочел его заключительную часть»
(23:138-139). В нем сообщалось, что «в сумасшедших домах» больных
«приводят к порядку силою кулака», что они часто напоминали «каземат»,
«тюрьму», что «врачи заходили только мимоходом <…> больные находились в
полном распоряжении смотрителя…» (22:290-291). Таким образом, в основе
«Палаты №6» – совершенно подлинные факты, так же, как и в основе книги-
каторги.
Красками натуралиста описывает Чехов беспросветную
безнравственность существования, порожденную душевной несвободой
человека. «В «Палате № 6» в миниатюре изображены общие наши порядки и
характеры. Всюду – палата № 6. Это – Россия…<…> Палата его – это Русь!», –
писал Н.С. Лесков (24:316).
Для писателя важнейшим является не изображение трагический
окончания жизни главного героя Рагина, а его прозрение, когда «ясно
мелькнула страшная, невыносимая мысль, что такую же точно боль должны
были испытывать годами, изо дня в день эти люди, казавшиеся теперь при
лунном свете черными тенями. Как могло случиться, что в продолжение более
чем двадцати лет он не знал и не хотел знать этого? Он не знал, не имел
понятия о боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и
грубая, как Никита, заставила его похолодеть от затылка до пят» (т. 8:159).
Завершается произведение тоже в беспристрастной манере – через день
хоронили Андрея Ефимыча. Как замечает ученый В.Н.Станиславлева – в
самой лаконичности «заключен вывод писателя: нет единомышленников у
Рагина, понявшего многое, прозревшего. Страшен мир, в котором господствует
сторож Никита» (25:9).
В «Палате № 6» отразилась оригинальность публицистичности Чехова,
также перешедшей в повесть из книги очерков «Остров Сахалин».
106
Из этого следует, что «Палата № 6» – это произведение с ярко
выраженными натуралистическими тенденциями. Мы связываем их
присутствие в повести с усилившимся трагическим мироощущением Чехова
из-за путешествия на остров-каторгу, которое сказалось на всем дальнейшем
творчестве писателя. Избранная автором тема вызвала применение
натуралистических приемов для отображения образов «жизни-мучения» и
«жизни-тюрьмы».
В «Палате № 6» натуралистические тенденции выражены сильнее, чем в
других рассказах сборника, в них они тоже есть, но все же мы можем
наблюдать их и там, но в более скрытом виде.
Над рассказом «Бабы» Чехов работал во время написания «Острова
Сахалин». Впервые произведение вышло в «Новом времени» (№ 5502, 25
июня) в 1891 году. Очевидно, рассказ можно отнести к сахалинским, он явно
написан на сахалинскую тематику. Автором рассказывается драматическая
история Машеньки, защищающей свое чувство, и истории невесток Дюди –
Софьи и Варвары, «предстающие своеобразной поэтической параллелью ее
судьбы» (2:49). Еще Чехову критик-современник Чехова, Евгений Ляцкий,
анализируя ночной разговор невесток Дюди – Софьи и Варвары о вожделенном
убийстве, отмечал: «Здесь дана только завязка новой драмы, но она и не
нуждается в развитии: одна из вероятных развязок ее уже рассказана в повести
мещанина» (26:155). Как замечает чеховед М.Л. Семанова, «в несчастливых
судьбах нескольких женщин, объединенных заглавием «Бабы», обобщено
много историй, услышанных Чеховым на Сахалине, много фактов,
зафиксированных в документах. Здесь изображено «не столько преступление,
сколько его предыстория, обвиняются не сами «преступницы», а
обстоятельства их жизни» (27:62). На самом деле, еще в «Острове Сахалин»
писатель, основываясь на документальных и фактических источниках,
107
стремился отыскать причины реально совершенных преступлений. Чехов
устанавливает, что пятьдесят семь процентов русских женщин на каторге – за
правонарушения «романтического и семейного характера» (т. 14-15:246). Не
секрет его слова на эту тему, сказанные в беседе с Л.А.Авиловой: «Это
ненормальность устройства нашей семьи. Это зависимость и подчиненность
женщины. Это то, против чего необходимо восстать, бороться. <…> (27:218).
«Извели нашу сестру, проклятые», – произносит героиня произведения Варвара
(т. 7:347). И эти слова не случайны, это протест. Ненависть пробуждает
страшную идею убийства человека: «Дюдя уже старый, ему помирать пора, а
Алешка, скажут, от пьянства издох» (т.7:351). Вот и мотив, вот и преступление,
поблизости и возмездие. Основная в книге-каторге тема преступления
возобновляется и развивается в «Бабах».
Как и в «Палате № 6», большинству критиков не понравилась в «Бабах»
как раз объективность общей манеры повествования. Опять вызывало
беспокойство то, что отсутствовала прямая авторская оценка: «Перечел их еще
раз, и мне кажется, что даже с обстоятельным предисловием мерзость мерзости
будет недостаточно убедительна» (сотрудники «Посредника» Хирьяков –
Горбунову-Посадову 9 августа 1891 г.) (т. 7:687-688). В одном из первых
печатных откликов, статье В.Гольцева «А.П.Чехов» в «Русской мысли»,
напротив, авторская беспристрастность получила позитивную оценку:
«Симпатий своих Чехов не подчеркивает, от себя не говорит ни слова, и
осуждают безнравственного святошу только бабы, выведенные в рассказе; но
ошибиться в том, куда именно направлено сочувствие автора и на что он
негодует, по-моему, невозможно. Объективная форма рассказа в данном
случае, пожалуй, усиливает впечатление» (28:44).
В «Бабах» отсутствуют натуралистические изображения и сцены, за
исключением одного красочного портретного описания: «Он увидел перед
собой некрасивое, сморщенное, заплаканное лицо, рядом с ним – другое,
108
старушечье, беззубое, с острым подбородком и горбатым носом, а выше них
бездонное небо с бегущими облаками и луной, и вскрикнул от ужаса» (т.
7:349). Но, тем не менее, тема жизни-мучения, разъединения, разобщения
между людьми, желание своей смерти или смерти другого человека, жизникаторги роднит произведение и с книгой очерков «Остров Сахалин», и с
«Палатой №6», и с другими рассказами сборника. Безусловно, в нем слышится
сахалинский голос.
«Гусев» – рассказ, появившийся в печати первым после возвращения
писателя с каторжного острова. В нем отпечаталось то, что увидел Чехов в
ходе путешествия: «По пути в Сингапур бросили в море двух покойников.
Когда глядишь, как мертвый человек, завороченный в парусину, летит,
кувыркаясь в воду, и когда вспоминаешь, что до дна несколько верст, то
становится страшно и почему-то начинает казаться, что сам умрешь и будешь
брошен в море», – писал Чехов Суворину 9 декабря 1890 года.
Безусловно, что стимулом к сочинению рассказа стали впечатления,
полученные автором в путешествии на остров-каторгу. Учеными выполнен
значительный труд по анализу произведения, соотнесению его с книгой
очерков, вышедшей на три года позже (29).
Основной темой повествования стала тема бесправия человека в
условиях тюрьмы, каторжного существования. Это рассказ об ищущем правду
Павле Ивановиче, погибшем в трюме гигантского парохода, в котором нечем
дышать, и упокоенного в водах Индийского океана, солдата Гусева,
отслужившего пять лет на Дальнем Востоке. Они не увидят родину. Каторга
тяжело отпечаталась на героях рассказа, их судьбах. Современники Чехова
тотчас заметили сахалинскую направленность «Гусева». Ив. Щеглов
(Леонтьев) писал Чехову 30 декабря 1890 года: « Какая прелесть! Или – вернее,
какая правда! В нем нет ни тени силуэтности в обрисовке лиц, которой
страдали иные из прежних очерков Ваших – и Гусев с Павлом Иванычем –
109
художественные типы 84-й пробы. Такие захватывающие по своей
жизненности рассказы сбивают с позиций все мои художнические теории. Для
большого художнического труда нужны условные рамки, и не потому ли так
мрачен Ваш очерк, именно, что он написан прямо с натуры, не дожидаясь,
когда создастся подходящая рамка?» <…> (30:684). Таким образом, еще
современники подметили очерковость повествования, усмотрели, что рассказ
создан на реальных фактах, рисован с «натуры».
«Страх», еще один рассказ сборника «Палата № 6», впервые был
напечатан в «Новом времени» (№ 6045, 25 декабря) в том же году, что и
«Палата № 6». Современники не отнесли его к сахалинским в
противоположность «Гусеву». Н.Н. Соболевская замечает, что рассказы
сборника «Палата №6» связывает «тема нравственной каторги» (2:51), поэтому
на особом месте в сборнике –рассказ «Страх». На самом деле, в рассказах
«Палата №6», «Бабы», «Гусев» несложно обнаружить сахалинские
впечатления, а в рассказе «Страх» – их нет. Однако как раз «Страх» «как бы
несет в себе конденсированную идею предельного отчуждения, представляя
один из вариантов того трагедийного, безысходного конфликта, который
объединяет прочие части сборника (2:52).
Ведь человек, у которого есть все для того, чтобы быть счастливым,
находится за непроницаемой стеной обмана и безразличия. Безусловно, рядом с
ним абсолютно столько же беспощадности и одиночества, сколько окружает
бедных каторжных острова, а, может быть, и в разы больше. Чувство
трагического расхождения, разъединения человека и людей, его окружающих,
человека и мира, человека в мире, возникшее в «Палате № 6», в данном
произведении находится на высшей точке. Этот рассказ как бы продолжение
«Палаты №6». И, несмотря на то, что нет красочных натуралистических
деталей, чувство страха, чего-то неотвратимого и жуткого после прочтения
произведения не меньше, чем после «Палаты № 6». Критики именовали рассказ
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]