Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Натуралистические тенденции в прозе А.П. Чехова. Монография
.pdf
разговоре с Самойленко герой восторженно говорит, что в России готов
работать хоть трубочистом, но там он не будет ощущать себя приговоренным к
смерти, как здесь, на Кавказе.
Однако лишь реалиями связи «Дуэли» с поездкой на каторгу и
«Островом Сахалин» не ограничивается. «Дуэль» заключает в себе
мировосприятие Чехова «периода Сахалина», те мысли, эмоции, ощущения,
которые предшествовали и сопровождали его. То, что писатель увидел и
испытал на острове-каторге, не могло не отобразиться в его творчестве, а в
«Дуэли», произведении, одним из первых написанных после поездки, и
подавно. Писатель был потрясен тиранией, беззаконием на этом «чортовом
острове», в этом страшном «месте невыносимых страданий», где «узаконено
антигуманное отношение к человеку» (45:19), где люди разрознены так, что не
слышат, не понимают, не хотят понять друг друга. Еще в 1883 году Чехов
писал брату Александру: «Есть на белом свете одна скверная болезнь. <…>
Это кичеевщина – нежелание людей одного и того же лагеря понять друг друга.
Подлая болезнь!.. Нас так мало, что мы должны держаться друг друга. <…> А
мы отрицаемся друг от друга! Дуемся, ноем, куксим, сплетничаем, плюем в
морду!» (П., т. 1:58). Путешествие на каторжный остров засвидетельствовало
всю тяжесть этой болезни, прежде всего, русской интеллигенции. В «Дуэли»
разъединены и «отрицаются друг от друга» абсолютно все: фон Корен от
Лаевского, Лаевский от Надежды Федоровны и так далее. Никто не видит друг
в друге «обыкновенных людей» (письмо Чехова от 24 или 25 ноября 1888 года
Суворину, впервые сообщающее о замысле «Дуэли» – П., т. 3:78). Все
осуждают всех. Фон Корен осуждает Надежду Федоровну и Лаевского: «племя
рабское, лукавое, в десяти поколениях запуганное кнутом и кулаком; оно
трепещет… только перед насилием». «Так уходят герои «Дуэли» все дальше и
дальше от истины. Художник разворачивает перед читателем бесконечную
цепь их «заблуждений» <…>. Атмосфера общественной жизни пропитывается
121
ненавистью, как небо перед грозой тучами. В этой грозовой атмосфере люди
теряют представление о своих общественных обязанностях – история
прекращается, становится возможным «убийство… среди бела дня» (46:174).
Однако нравственное изменение человека реально и в такой обстановке.
«Настоящая человеческая», а не «рабская кровь» получается в борьбе с
жизнью. «Напишите-ка, – предлагал Чехов Суворину, – рассказ о том, как
молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник… воспитанный на
чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям… как
этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он,
проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не
рабская кровь, а настоящая человеческая…» (П., т. 3:133). Писатель сам
пытался «делать то, что велит долг» (П., т. 4:317), и как раз так начинает жить
после дуэли Лаевский. «Веление долга» помогает ему «в одно прекрасное
утро» стать свободным от «поклонения чужим мыслям», «от силы и лжи».
Чехов часто пишет о своем постижении человеческой «нормы»: «Норма мне
неизвестна, как неизвестна никому из нас. Все мы знаем, что такое бесчестный
поступок, но что такое честь – мы не знаем. Буду держаться той рамки, которая
ближе к сердцу и уже испытана людями посильнее и умнее меня. Рамка эта –
абсолютнейшая свобода человека, свобода от насилия, от предрассудков,
невежества, черта, свобода от страстей и проч.» (П., т. 3:186). Главное для
Чехова – свобода: «Мое святая святых – это человеческое тело, здоровье, ум,
талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и
лжи, в чем бы последние две не выражались <…>» (П., т. 3:11).
После страшных картин трагедий и мучений людей на острове Сахалин,
острове-каторге писатель закрепляется в мысли о том, что каждый человек, и
преступивший нравственные законы, обладает правом на нравственное
перерождение и жизнь. Собственно это и случается с Яковом Тереховым в
рассказе «Убийство». Право на жизнь и нравственное воскрешение имеют и
122
безнравственная Надежда Федоровна, и Лаевский, заблудившийся в себе и
своей жизни. Они отнюдь не совершенны и, для того, чтобы выделить эту «не
идеальность», писатель применяет натуралистические краски в характеристике
их образов.
В этом параграфе нами были рассмотрены рассказы сборника «Палата №
6», повесть «Дуэль» и рассказ «Убийство», которые мы относим к
«сахалинским».
В книге очерков «Остров Сахалин» намечается новое качество поэтики,
обнаруживающееся и в послесахалинских произведениях – темы «жизнимучения» и «жизни-каторги» не перестают трагически осознаваться Чеховым и
реализуются в «Палате № 6», «Страхе», «Убийстве», «Дуэли» с помощью
натуралистических приемов и средств.
3.2 Проза о крестьянстве 1880-1890-х годов и «деревенские» рассказы
А.П. Чехова
Завершив работу над повестью «Мужики» (1897), в одном из писем
Суворину, А.П. Чехов называет ее «повестью из мужицкой жизни» (П., т.
6:298). Развитие повести из народного быта начинается в XVIII веке.
Собственно в конце этого века возникают повести такого рода. Один из
красочных примеров – «Фрол Силин» (1791) Н.М. Карамзина. Значителен и
опыт В.И.Панаева, автора «народной повести» «Иван Костин» (1823). Далее
«народные повести» пишут Н.А. Полевой («Рассказы русского солдата»), М.П.
Погодин («Суженый», «Нищий»). Как особенная жанровая разновидность,
«повесть из народного быта» утверждается в 40-50-е годы, что связано с
автором знаменитых «Деревни» (1846) и «Антона-горемыки» (1847) Д.В.
Григоровичем. А в 1850-е годы, как точно замечает Т.П. Голованова, повести
из народного быта «превратились в моду, поветрие, обязательную дань
123
времени» (47:351). В этот период повестям, рассказам и романам о народе был
свойственен общий, довольно основательный недостаток, на который первым
обратил внимание критик П.В. Анненков: «в настоящую минуту предмет
описания – простонародный быт – стоит еще враждебно к самому способу
описания его в романах и рассказах» (48:20). Разбирая произведения
Григоровича, Потехина, Писемского, Кокорева, он сделал вывод о том, что к
описанию народной жизни и людей «высшего сословия» беллетристы
используют одни и те же приемы. А это ошибочно, так как появляется
искусственность в построении сюжета, неестественность языка и психологии
героев. По мнению критика, «простой, естественный быт только тогда
доступен искусству, когда берется в обыкновенном своем состоянии и сам
стоит на первом плане безраздельно» (49:68). Собственно по такому пути и
пойдет формирование повести из народного быта в последующие десятилетия.
Произведения «Крестьяне-присяжные» Н.Н. Златовратского и «Подлиповцы»
Ф.М. Решетникова – образцовые для 60-70-х годов XIX века, для них
характерно отыскивание новых художественных принципов изображения. В
них возрастает очерковость, роль фабулы уменьшается, язык героев делается
более естественным, жизненным. Но, как считает ученый Н.В. Капустин, при
всей значимости произведений Златовратского и, в особенности,
«Подлиповцев» Решетникова, «это не вершинные достижения в истории
повести из народного быта. Не будет таковых и в 80-е годы. Лучшие
«простонародные» повести в XIX веке были написаны Чеховым» (50:203). Он
считает, что «художественная сила чеховской повести не в оригинальности
авторской концепции народной жизни. И не в своеобразии жанровых решений.
Она – «в отделке» образов персонажей, сжатости повествования,
психологической емкости и выразительности деталей.<…> Именно эти
качества, о которых неоднократно писали исследователи Чехова, и делают его
произведение одним из лучших в ряду повестей из народного быта» (50:204).
124
Мы полагаем, что к этим особенностям, придающим художественную
силу чеховской повести, помогающих достигнуть психологической глубины,
четкости и яркости образов, нужно прибавить присутствие в произведении
натуралистических тенденций, которые, с одной стороны, сближают писателя
с другими авторами «деревенских» рассказов, а с другой – отличают его от них
значительным образом.
Мы уже отмечали, что проблема Чехова и натурализма, а, вернее,
натуралистических тенденций чеховского творчества глубок и неразрешен в
той же степени, что и вопрос о русском натурализме в целом. Писатель
создавал свои произведения в период, когда натуралистические представления
Золя господствовали над литературой, и конечно, он не мог обойти их. Как
точно отметил В.И. Кулешов, нужно «учитывать все творческие импульсы,
которые шли к писателю из его литературной эпохи» (51:22). Таким толчком,
оказавшим на творчество Чехова значительное влияние, и стал уже
сформировавшийся в русской литературе натурализм. В творениях Чехова и
его литературных «спутников» можно выявить общие тенденции
натуралистических изображений (объективность, этюдность, случайность), но
они реализовывают у Чехова и у его «спутников» абсолютно разную функцию
и используются ими с неодинаковыми целями.
Натуралистические тенденции имеются в рассказах А.П.Чехова
«Мужики» и «В овраге», невзирая даже на то, что от натуралистических
«Острова Сахалина» и «Палаты № 6» они отгорожены символичными,
полными лирики и тайны произведениями «Чайка», «Черный монах»,
«Студент». Избранная автором тема снова потребовала возврата к
натуралистическим приемам подачи материала. Писателю нужны
натуралистические краски для изображения угрюмой реальности,
непереносимости, кошмара существования, он применяет их в произведениях
125
«Мужики» и «В овраге», развивающих темы «жизни-мучения» и «жизникаторги».
О крестьянстве в 1880-1890 годы XIX века писали многие писателинатуралисты (очерки Гарина-Михайловского «Несколько лет в деревне»,
деревенские очерки Телешова). Для периода 1880-х годов, обусловившего
мировосприятие писателя, свойственен пересмотр народнических взглядов на
крестьянина. Чехов и другие писатели этого периода неподдельно сострадали
народу, но и не принимали представление о крестьянстве как о целостной
массе, средоточии одних лишь исключительно положительных черт и свойств.
Например, Гаршин писал в 1881 г. Н.Минскому: «Мой дядя мировой судья, и я
месяца два сидел у него в камере, помогал ему протоколы писать. Ну и мужика,
этого самого «народа» увидел. И все не мог разобрать: «святая» ли он
«скотина», по Михайловскому, или просто «скотина», или «святой», или
просто мужик себе, и больше ничего. Думаю, что он мужик как мужик, что
Петр Пономаренко – мошенник и свинья, но, с другой стороны, Конон Ерех –
прекраснейший человек, и что их в один и тот же «народ» сажать нет никакой
возможности, как только речь заходит о качествах этого народа» (52:231-232).
Точно подхватывая эти размышления, Чехов отмечает в повести «Мужики»:
«Кто держит кабак и спаивает народ? Мужик. Кто растрачивает и пропивает
мирские, школьные и церковные деньги? Мужик. Кто украл у соседа, поджег,
ложно показал на суде за бутылку водки? Кто в земских и других собраниях
первый ратует против мужиков? Мужик» (т. 9:311). И тут же: «Да, жить с ними
было страшно, но все же они люди, они страдают и плачут, как люди, и в
жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания» (т. 9:311).
Стало хрестоматийным противоположение повести «Мужики»
народнической литературе о деревне, идеализирующей так называемые
«устои» жизни крестьян. Отличие, действительно, примечательно. Несмотря на
это, чеховская концепция жизни народа, отображенная в «Мужиках», близка
126
к воззрениям писателей-шестидесятников Н.В. Успенского, В.А. Слепцова,
А.И. Левитова, а также Григоровича, достаточно пессимистически, темными
красками показавшего деревню в одноименной повести.
Повесть «Мужики» была опубликована в 1897 году в журнале «Русская
мысль» № 4, и немедленно превратилась в объект темпераментного
рассмотрения. Произведение породило разъединение по политическим
вопросам – между либеральными народниками и легальными марксистами,
поскольку в этот период политически актуально стоял вопрос о положении
крестьян в разоренной деревне, вопрос о том, как их надо любить и какую им
оказывать помощь. Нас интересуют суждения современных писателю
рецензентов о художественной специфике произведения.
«За последние годы ни одно беллетристическое произведение не
вызывало столько разговоров», – отмечал Н.К. Михайловский (Русское
богатство, № 6). «…Твои «Мужики» – величайшее произведение в целом мире
за многие последние годы, – писал А.И. Сумбатов-Южин, – по крайней мере,
для русского человека… Удивительно высок и целен твой талант в «Мужиках».
Ни одной слезливой, ни одной тенденциозной ноты. И везде несравненный
трагизм правды, неотразимая сила стихийного, шекспировского рисунка; точно
ты не писатель, а сама природа» (т. 9:516). 12 апреля 1897 г. М.О.Меньшиков
писал Чехову из Петербурга: «Прочли «Мужиков» <…>, я ошеломлен этой
тяжелой картиной. Вещь мастерская, одна из самых сильных Ваших вещей
<…>» (т. 9:515). В одном из самых первых отзывов И.Н. Игнатов, указав на
способность Чехова сосредоточить на немногочисленных страницах
громадный мир, отмечал «мрачность и безнадежность» рассказа, оставляющего
далеко позади толстовскую «Власть тьмы», в которой есть преступление, но
есть и «нравственная чистота»: «В рассказе г. Чехова нет преступлений, нет
ужаса в экстраординарности дел и поступков действующих лиц; главный ужас
и заключается в том, что все описываемое ординарно, обыденно и страшно» (т.
127
9:517). Большинство рецензирующих говорили о таланте и силе произведения,
но не все осознали, что для автора было главным – сотворить впечатление
«мрачности и безнадежности», представить, как «ординарна, обыденна и
страшна» сама действительность, для описания которой Чехову вновь
понадобились натуралистические средства. А.А. Тихонов (А.А. Луговой) писал
Чехову 10 мая 1897 г.: «Все это прекрасно, как все, что Вы пишете, с
художественной точки зрения, и отвратительно, как действительность <…>.
Еще если б можно было утешиться, что это так у нас, а у других народов
лучше; а то ведь везде есть эта тьма. <…> Вас упрекают, что в «Мужиках» Вы
тенденциозно (выделено А.Т.) берете только темные стороны, умалчивая о
светлых. Вздор это. Точно художник обязан, чтобы быть объективным
художником, подыскивать непременно и такие явления, которых у него в
данную минуту не оказывается под руками» (53:516). Писатель по большей
части соглашался с многими фундаментальными воззрениями теоретиков
натурализма, главным образом, с правилом беспристрастного, приближенного
к методам естественных наук, подхода в литературе. Современники писателя
увидели подобное в «Мужиках». Так, Меньшиков в статье «Три стихии» дал
представление о деревенских рассказах Чехова как о «научных диссертациях»
– «очень строгие народно-бытовые исследования», «глубоко обдуманные
доклады (выделено М.О.) русскому обществу о современном состоянии
деревни» (54:205). «Северный вестник» (55:35-38) аттестовал писателя «как
замечательного мастера», «чистого художника», «объективно» исследующего
бытие и представляющего картины, «страшные по своей неумолимой правде».
Один из рецензирующих сопоставлял «Мужиков» с «La Terre» Эмиля Золя и
подмечал, что французский автор «далеко не достигает того реализма, от
которого делается жутко». Таким образом, современники Чехова, и читатели, и
критики, осознавали сходство писательского стиля писателя стилю Золя с
множеством натуралистических деталей.
128
«Мужики» включают большое количество натуралистических сцен и
описаний – семьи Антипа Седельникова: «…Антип Седельников паял что-то
возле печи, надувая щеки; было угарно. Дети его, тощие, неумытые, не лучше
чикильдеевских, возились на полу; некрасивая весноватая жена с большим
животом мотала шелк. Это была несчастная, убогая семья, и только один
Антип выглядел молодцом и красавцем» (т. 9:304), Николая Чикильдеева:
«Между тем вернулись старики, отец и мать Николая, тощие, сгорбленные,
беззубые…» (т. 9:282); «Бабка, беззубая, костлявая, горбатая, с короткими
седыми волосами, которые развевались по ветру, длинною палкой гнала от
огорода гусей и кричала…» (т. 9:292); семейных сцен: «… Подойдя к жене, он
размахнулся и ударил ее кулаком по лицу, она же не издала ни звука,
ошеломленная ударом, и только присела, и тотчас же у нее из носа пошла
кровь» (т. 9:285); «… Кирьяк все три дня был страшно пьян, пропил все, даже
шапку и сапоги, и так бил Марью, что ее отливали водой. А потом всем было
стыдно и тошно» (т. 9:307).
Мы сопоставили несколько рассказов и очерков русских писателейнатуралистов 90-х годов с произведениями Чехова и выявили практически
дословное сходство в изображении жизни крестьян.
Н.Г. Гарин-Михайловский («Несколько лет в деревне»): «В избе ползают
полуголодные ребятишки, все простуженные; плачут; изба холодная, грязь,
спертый воздух, теленок кричит; умерший лежит на лавке, а у старика на лице
такое спокойствие, как будто все это так и должно быть» (56:37).
Н.Д. Телешов: «Охает больная старуха, бесстрастно ругается скверными
словами кто-то из шалаша, визжат и весело резвятся дети, прыгая через лужи,
дымятся кое-где костры под черными котелками, шипит в них какое-то варево,
на которое с завистью смотрят чужие голодные люди» (57:163-164), «это был
сухой старичок с седой бородой, пожелтевшей под конец жизни; втянутые
129
щеки свидетельствовали о том, что вместо зубов во рту остались одни десны,
морщины избороздили лицо вдоль и поперек…» (57:165).
Все же при схожести с произведениями Чехова очерки этих писателейнатуралистов являются только документами, снимками своего времени,
объективными его свидетельствами. Повести Чехова, также опирающиеся на
свою эпоху, выходят за ее границы, ставят проблемы бытийные, перерастая
бескрылый натурализмом. В финале «Мужиков» – «Да, жить с ними было
страшно, но все же они люди, они страдают и плачут, как люди, и в жизни их
нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания» (т. 9:311) –
писатель не снимает с мужика вины, но намекает на особенный мир,
отдельный, собственный, находящийся в душе у каждого.
Для читателя то, что изображает писатель – безобразно, жутко. А вот
реакция героев на зверское битье жены мужем, беспрерывные попойки, драки,
брань: «Ее удивляло, что брань слышалась непрерывно и что громче и дольше
всех бранились старики, которым пора уже умирать. А дети и девушки
слушали эту брань и нисколько не смущались, и видно было, что они привыкли
к ней с колыбели» (т. 9:290). Страшно для писателя то, что с подобным
свыклись, смирились, это стало нормой существования, а не отклонением. Это
относится и к рассказу Чехова, который ставят в один ряд с рассказом
«Мужики» и тоже считают «деревенским» – к рассказу «В овраге» («Жизнь»,
1900 г., №1).
В примечаниях к Полному Собранию сочинений в 30 томах замечается,
что отдельные заметки из Четвертой записной книжки Чехова сообщают об
общей истории этих двух значительных произведений писателя о народной
жизни (т. 10:432). Произведения, как замечали еще современники Чехова,
имеют основой подлинный мелиховский материал. Так, М.П. Чехов замечал,
что: «…семь лет «мелиховского сидения» не прошли для него даром. Они
наложили на его произведения этого периода свой особый отпечаток, особый
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]