Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Натуралистические тенденции в прозе А.П. Чехова. Монография
.pdf
В 1878 году Золя пишет статью «Чувство реального», в которой заявляет
о точности наблюдений, списывании с натуры, которые должны превратить
произведение искусства в «протокол». Претворяя жизнь в искусство,
писатель-натуралист должен быть «регистратором фактов», создателем
подлинных «человеческих документов». И основная категория этого
творчества – «объективность». «Объективность» – это такое наблюдение за
фактами и их анализ, цель которого – «познание скрытых законов течения
«природной», «исторической» и социальной» жизни. «Это поиски особой
формы искусства, которая имитирует перед читателем (или зрителем)
объективный ход жизни. Такая форма искусства предполагает «безличность»
автора, отсутствие прямых способов выражения авторского голоса. Картина
жизни должна «сама собой» заставлять читателя «содрогаться или смеяться»,
«извлекать для себя уроки из этого зрелища» (14:232). Золя говорит о том, чего
может достичь натуралист-романист, если будет следовать принципу
объективности: «Мы преподаем горькую науку жизни, мы даем возвышенный
урок правды. Мы как бы говорим: вот что существует в действительности,
постарайтесь же с этим считаться» (т. 24:338), «<…> Нам нет надобности
делать выводы из своих произведений, так как эти выводы напрашиваются
сами собой. Экспериментатору незачем делать заключения, сам эксперимент
делает это за него» (т. 24:261). Уязвимым звеном теории Золя, как отмечает
Л.А. Иезуитова, является «обоснование «экспериментального метода»: оно
несет на себе ограниченность механистического сближения – пусть по
аналогии – методов искусства и науки и издержки антропологизма второй
половины века» (14:233). Причем несовершенства своего метода Золя видел
сам, он отмечал, что метод далек от совершенства, так как «законы,
объясняющие механизм интеллектуальной жизни человека и его страстей,
пока не открыты», ведь и литература, и наука только «вступили в пору лепета»
(т. 24:255). В основе механизма «экспериментального метода»
31
экспериментального романа лежат наблюдения над жизненными фактами;
мысли художника, появившиеся на основе наблюдений и эти идеи,
развернутые в качестве «эксперимента» в художественном произведении, где
писатель должен наглядно показать, какое воздействие оказывает «на
интеллект и страсти человека наследственность и социальная среда», в чем
заключается «взаимное воздействие общества на индивидуум и индивидуума
на общество» (т. 24:254).
Теория «экспериментального романа» и произведения серии «РугонМаккары» Золя стали импульсом к формированию натурализма в
западноевропейских литературах конца XIX – начала XX века.
Ранее нами было отмечено, что мотивом поворота русской литературы к
натурализму в конце XIX века были и общественные, и философские, и
экономические, и научные, и собственно литературные предпосылки. Как
прямых предшественников натурализма в России мы рассматриваем
«натуральную школу» 1840-х годов и реализм шестидесятников-демократов,
хотя они «по генезису и феноменологии сильно отличаются от натурализма
рубежа веков» (22:194).
В русской реалистической прозе середины 1840-х годов утверждается
«натуральная школа», идейным вдохновителем которой был В.Г. Белинский. В
нее вошли: В.И. Даль, Е.П. Гребенка, А.В. Григорович, Я.П. Бутков, молодой
Н.А.Некрасов и другие. Программными стали сборники «Физиология
Петербурга» (часть 1-2, 1845) и «Петербургский сборник» (1846), в которых
выступили Ф.М. Достоевский и М.Е. Салтыков. Сборник «Физиология
Петербурга» состоял из так называемых «физиологических очерков», которые
представляли собой как бы снимки с натуры – физиологию жизни большого
города. Белинский написал к сборнику «Вступление», которое стало
манифестом «натуральной школы». По мнению Белинского, писатели должны
не только знать русскую действительность, но и понимать ее верно: «…не
32
только наблюдать, но и судить». Критик отмечал, что «отнимать у искусства
право служить общественным интересам, – значит не возвышать, а унижать
его, потому что это значит – лишать его самой живой силы, т.е. мысли…»
(т.10:311). Принципы натуральной школы Белинский изложил в статьях:
«Ответ «Москвитянину», «Взгляд на русскую литературу 1846 г.», «Взгляд на
русскую литературу 1847 г.» и других (т. 10). Как полагает ученый
С.И.Щеблыкин, «натуральная школа», если брать основных ее представителей,
усилила русский реализм по социальной линии, обратив особое внимание на
сословную фразеологию изображаемых персонажей. Это был сильный и
необходимый акцент, но ему недоставало психологической озвученности»
(20:75).
Отдельные компоненты, которые должны были быть непреложными для
натуралистического социального романа, есть уже в постулатах «натуральной
школы», хотя В.И. Кулешов все же отмечает, что «натурализм не был ее
вторым (реализм – первый) творческим методом» (23:103). Чупринин считает,
что тенденция к научному изучению общественного организма в его статике,
возможно более дробная филиация составных его частей и исчерпывающее их
описание, опора на данные статистики, социометрии, точного анализа, уклон к
бытописательству, «дагерротипированию» действительности, неявность
идеологических акцентов – вот те «натуралистические черты, которые
современная наука отмечает в творчестве авторов русских «физиологий»
(13:132). Действительно, в произведениях натуральной школы осуществляется
принцип зависимости человека от среды. Но, как замечает В.М. Маркович, хотя
этот принцип и имеет принципиальное значение, и основой натуральной школы
является социально-исторический и психологический детерминизм, «характер
человека изображается как результат его взаимодействия с обстоятельствами и
закономерностями общественной жизни. Натуральная школа не ограничивает
свою компетенцию изображением только наличной эмпирической
33
действительности. <…> Реализм не ограничивает себя только тем, что доступно
чувственному опыту или рациональному умозрению (24:113-114).
Из этого следует, что натурализм 40-х заметно отличается от
натурализма Золя: «Я не хочу, как Бальзак, решать, каков должен быть строй
человеческой жизни, быть политиком, философом, моралистом. Я
удовольствуюсь ролью ученого… Я не затрагиваю вопроса об оценке
политического строя, я не хочу защищать какие-либо политики или религии.
Рисуемая мною картина – простой анализ куска действительности, такой,
какова она есть» (25:404). Вот почему соединять русский натурализм 40-х годов
с натурализмом Золя не стоит. Как замечает В.И. Кулешов, «<…> никакого
противопоставления реализму, гуманности в натурализме гоголевской школы
мы не встретим. Он стремился к тем же целям, следовал одной с реализмом
программе, только в художественном отношении выглядел слабее, эмпиричнее,
не достигал больших обобщений» (23:80), в отличие от натуралистов рубежа
веков, концентрирующих все свое внимание на «простом анализе куска
действительности, такой, какова она есть» (Золя). Кулешов считает, что
натуральная школа заканчивает формирование реализма в русской литературе,
охватив разные жанры, весь жизненный материал, стремясь к системе
детерминизма, введя новые сословия и новые лексические пласты. В
натуральной школе завершается самопознание реализма как литературного
направления (23:83). «Писатели натуральной школы осваивают все тайны мира,
в том числе и действительность всего метафизического, сверхчувственного.
<…> Реализму доступна вся сфера бытия» (24:133).
В. Каминский в статье «К вопросу о гносеологии реализма и некоторых
нереалистических методов в русской литературе» (1974) приводит
предисловие Н. Помяловского к роману «Брат и сестра» (1862), которое можно
по праву считать ранним манифестом русского натурализма, «апологией
факта». Романиста Помяловский сопоставляет с врачом, который «изучает
34
сифилис и гангрену, определяет вкусы самых мерзких продуктов природы,
живет среди трупов», но ведь это же имеет в виду и Золя, который перенимает
свой литературный метод у естествоиспытателя Клода Бернара. Писатель
должен «обратить внимание общества на ту массу разврата, безнадежной
бедности и невежества, которая накопилась в недрах его». Вывод
Помяловский делает в своем предисловии следующий: «Будем только заявлять
факты и, по возможности, их причину, – из них всякий может делать вывод,
какой кто хочет – наше дело сторона» (25:417-419). Иными словами, писатель
заявляет о той же самой объективности и беспристрастности настоящего
художника, о которой как о важном постулате натуралистической теории
говорит Золя в своих «Парижских письмах». Как верно отмечает С.Чупринин,
«тождество с натуралистической доктриной полнейшее, и можно было бы
говорить о «влиянии», «подражании» и т.п., если бы роман «Брат и сестра»
писался не в начале 60-х годов, то есть тогда, когда в России никто не
слыхивал о Золя, «Ругон-Маккарах», «Парижских письмах», натурализме»
(13:133). В самом деле, в творчестве русских демократов-«шестидесятников» и
их литературных преемников, так же, как и во французском натурализме 1870
– первой половины 1880-х годов, гипертрофия «практики» в процессе
художественного познания приобретала социально обличительный и
полемический характер, заостряя те качества критического реализма, в
которых проявилась объективность и детерминированность изображения им
действительности (22:43).
Из этого следует, что русской литературе еще с 40-х годов XIX века
были известны многие принципы натуралистической теории: отражение в
произведении всей «правды» жизни, объективизм, зависимость личности от
социальной среды. «Натуральная школа объединена художественным
интересом к проблемам действительности (среды) и ее функциональным связям
с человеком, с природой человека» (26:286).
35
И, понятно, на новом поколении русских писателей уже 1880-х годов
XIX века не могло не отразиться то, что в течение шести лет – с 1875 по
1880 г. – в русском журнале «Вестник Европы» печатались «Парижские
письма» Золя, составившие его книги «Романисты-натуралисты»,
«Литературные документы» и «Экспериментальный роман», и когда Россия
стала местом, «откуда провозглашалось последнее слово европейской
эстетики» (22:194). Россия стала полигоном, на котором испытывалась
жизнеспособность натуралистической теории и практики. И правда, как раз на
страницах русского журнала были впервые изложены в окончательном виде
главные постулаты эстетической концепции Золя, именно русская критика
сделала первый подсчет плюсов и минусов, которые нес с собой новый
творческий метод, именно русские читатели оказывались судом первой
инстанции для многих произведений приверженцев теории
«экспериментального романа» (13:129).
«Новый академик. Прием Дюма-сына во Французскую академию» –
первое из «Французских писем» Золя – было опубликовано в «Вестнике
Европы», в мартовском его номере. К этому времени Золя как романист был на
пике популярности в России (были уже прочитаны первые тома «РугонМаккаров», «Чрево Парижа»). Именно с 1870-х годов XIX века начинается
«бурная эскалация европейского натурализма в России, создавшая в
сочетании с традиционным интересом русской публики к новейшим веяниям
во французской литературе чрезвычайно благоприятный фон для усвоения и
критической переработки золаистской теории» (13:130). Все это привело к
тому, что натурализм стал восприниматься читателями и русской критикой как
факт русской литературной действительности, о нем стали спорить на
страницах журналов и газет. Этот спор о натурализме был «одной из форм
непрекращающегося ни на минуту спора о настоящем и главное – о будущем
русской литературы» (13:131). Идеи французского натурализма
36
актуализировали русские по происхождению тенденции, сделали их
видимыми, что спровоцировало многих русских писателей на новаторство в
этом – натуралистическом – направлении. «Парижские письма», «РугонМаккары» сыграли роль своеобразного катализатора, активизировавшего
процессы, подспудно протекавшие в лоне русского эстетического сознания»
(13:134).
Споры о творческих воззрениях Золя, полемика вокруг его романов –
важное явление литературной жизни последней трети XIX века.
Дискутировали в основном вокруг методологических принципов Золя,
выяснении того, насколько практически значимы открытия Золя для русских
писателей. В.П. Вильчинский правильно отмечал, что дискуссии о новом
творческом методе часто переходили в спор о нормах и сферах возможного в
искусстве, степени его документальности, специфике научного метода в
применении к художественному творчеству, необходимости расширения его
границ, развития в новых условиях исторической действительности «старого»
реализма (27:78).
Одним из первых начал исследовать проблему восприятия теории Золя
в России М.К. Клеман (28), к ней обращались в своих работах В.П.
Вильчинский (27), С.И. Чупринин (13), проблема творческого взаимодействия
Золя и отдельных русских писателей раскрывается в статьях М.П. Алексеева,
Ф.Я. Приймы, А.С. Бушмина и других (29). Существуют фундаментальные, до
настоящего времени сохранившие свою научную ценность, труды Е. Михлина,
Б. Реизова, М. Эйхенгольца (30). В нашем исследовании нет необходимости
останавливаться подробно на проблеме восприятия Россией французского
натурализма, для нас в целом важно то, какие стороны теории и
художественного творчества Золя русская критика считала важными, и как
оценили в России теоретические аспекты натуралистической теории Золя.
37
Уже первые критики Золя в России увидели в «золаизме» возможность
«вывести современный роман из рутинной колеи на менее заезженную и
истоптанную дорогу <…>. Мысль о романе нового типа – романе социальном,
свободном от традиционных семейно-бытовых рамок, выдвигающем на
первый план не частное, а общественное бытие <…> давно вызревала в недрах
русского литературного сознания» (13:132).
То есть эта мысль Золя о романе нового типа, который будет изучать
«природу, людей и среду» (т. 24:334), была встречена «на ура» русскими
критиками и писателями. В начале пути натуралистической теории Золя по
России к ней отнеслись как к возможному решению скопившихся проблем и
неразрешимых вопросов, выдвинутых к середине 1870-х годов всем ходом
литературного процесса. Основным был вопрос о «социальном романе».
Салтыков-Щедрин писал об этом так: « В литературе нашей все-таки нет даже
признаков чего-нибудь похожего на общественный роман или общественную
драму». Русские критики и писатели в теории Золя увидели будущее
литературы, натуралистические принципы были единодушно приняты во всех
лагерях литературной общественности. Но эта восторженность продолжалась
не очень долго. Натуралистическая теория Золя прошла в России все стадии –
от общего приятия до такого же общего неприятия.
Первое сомнение в теории Золя пробудила публикация в «Вестнике
Европы» «Парижского письма» о творчестве Ж. Санд. Творчество
писательницы Золя употребил в своих целях – для популяризации
натуралистического метода и только. Такая ограниченная постановка вопроса
насторожила критиков и писателей, и они отметили то, что Золя недостаточно
оценил общественное значение романов Ж. Санд и демократическую
направленность ее творчества (Салтыков-Щедрин, Достоевский). Критиков
удивила «тенденция к замещению всех форм утверждения общественного
38
идеала натуралистическим «объективизмом» (21:29). Как раз с этого периода
можно проследить уже более трезвое отношение к Золя и его теории.
Русская критика была покорена тяготением Золя к полному, точному и,
главное, правдивому отображению действительности. Они считали это
огромным достижением его теории, но концепция естественнонаучного
детерминизма и «среды» вызвала недопонимание «механистичности, подмены
социальной их сущности биологическими параллелями» (21:31). «Социальное
круговращение, – писал Золя, – идентично круговращению физиологическому;
в обществе, так же как и в человеческом теле, существует солидарность,
связывающая между собой отдельных членов общества, как отдельные органы
тела, если один орган загнивает, бывают затронуты и другие органы и
развивается весьма сложная болезнь» (т. 24:260). То есть определенный тип
личности порожден средой, он меняется только под ее воздействием, личность
человека зависит от социального окружения и только от него. «Детерминизм
должен управлять и камнем на дороге, и человеческим мозгом» – отмечал Золя
(т. 24:251). По Золя нет отличий между естественно-природной жизнью и
социумом, то есть социальная жизнь может быть проанализирована с тех же
позиций и теми же приемами, что и физиологическая. Человека нужно изучать
не как отдельную, пусть биологическую особь, а как члена человеческого
коллектива. По мнению Золя, наследственное, физиологическое играет
главную роль в поведении и жизни человека. Этого русские критики понять и
принять не смогли. По мнению Н.К. Михайловского, Е.И. Конради и других
критиков, Золя и его последователи упрощают познавательную функцию
искусства, поверхностный «объективизм» исключает глубокую
художественную интерпретацию эмпирических фактов (21:33). Русская
критика пыталась не затрагивать в своих критических статьях
детерминистской концепции Золя, естественнонаучной основы его
39
натуралистического метода, считая абсурдным сравнение художественного
творчества и экспериментальной медицины.
Критически была оценена и теория «экспериментального романа»,
причем вместе с рассмотрением романа «Нана», который русская
общественность сочла чистой реализацией метода Золя. Этот роман Золя был
прочитан как порнографический и соотнесен с вышедшими в «Новом
времени» романами Н. Морского (Лебедева) «Аристократия гостиного двора»
и «Содом», В. Буренина «Роман в Кисловодске» и «Мертвая нога» (о романе
«Нана» и критике о нем см. подробнее во II главе монографии). По
представлению Л.И. Мечникова (В. Басардина), Золя, стоя «у порога того
общественного и политического романа, который в современной Франции мог
представлять громадный и поучительный интерес» (32), ограничился
бульварной эротической беллетристикой. С В. Басардиным во всем
соглашался А. Красносельский, автор «Опыта генеалогии современного
псевдо-реалистического романа» (33). Он полагал, что объективность в
изображении «голой правды» делает натуралистов безучастными к добру и
злу, вопросам морали, что человека нельзя честно изобразить при «холодном и
безучастном» отношении писателей-натуралистов к чувствам: «Образы
художника не могут быть реальными, если чувства и идеи, страсти и интересы,
которыми живут люди, не доступны и не близки ему». Одним словом, с
романа «Нана» просчеты Золя-романиста повлекли за собой всяческое
отрицание и его эстетической теории, поскольку, как отмечала современный
Золя критик Е.И. Конради: «откровенная скабрезность тем и языка есть не
более как один из побочных результатов того общего миросозерцания,
которого придерживаются натуралисты» (34).
Когда завершилось сотрудничество Золя в «Вестнике Европы» (1880), к
критическим разборам теории Золя и его произведений подключается и
либеральная печать («Вестник Европы», «Русская мысль»). Их критические
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]