Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Натуралистические тенденции в прозе А.П. Чехова. Монография
.pdf
одним из самых характерных для Чехова: «Этот мир обыденной жизни, мир
житейской бессмыслицы, нескладицы и бестолковщины для героя <…>
представляется не менее страшным, чем «мир привидений и загробных теней»
(31:65). Волжский (А.Г. Глинка) соединил воззрения Силина и самого Чехова.
То же совершает и А.Л. Липовский, отмечавший, что сам Чехов страшится
обыденщины существования, «где перепутана правда и ложь» (32:8).
Безусловно, писатель опасается не «обыденщины» существования, а того, что в
этой «обыденщине», легкой и безоблачной, на первый взгляд, жизни человек
несчастлив, одинок, ему страшно и непонятно жить, в его жизни нет смысла, а
только страх, как в существовании сотен тысяч несчастных арестантов
каторжного острова. Чехов утверждает, что «жизнь каждого человека связана
с жизнью остальных тысячами невидимых нитей, что трагическое глубоко
социально в своей основе» (2:55). Для главного героя, Силина, жизнь в своем
обыкновенном течении значительно необъяснимее и потому ужаснее, чем мир
привидений и мертвецов. Страх – это всеобъемлющая реакция чеховского
героя на мир, в котором он существует.
Мы полагаем, основная идея сборника «Палата № 6», сборника, в
котором, безусловно, слышится сахалинский «голос» – герои-жертвы
отчуждения (и Силин, и доктор Рагин, и другие герои сборника), по большей
части – основные соучастники и виновники его. Н.Н. Соболевская точно
замечает, что дорога к тотальной гармонии проходит через освобождение в
себе человека, влечение к всесторонности бытия сквозь преодоление в себе
индивидуалистического сознания (2:58).
В рассказах сборника «Палата № 6» данная мысль часто спрятана в
подтексте, но в рассказе «Убийство» (1895) – она практически на виду.
«Несомненно, что самая тема для рассказа «Убийство» привезена Антоном
Павловичем из Сахалина», – писал М.П. Чехов (33:125). Большинство
111
критиков отмечали его сахалинское происхождение еще по выходу
произведения.
В главе VIII книги «Остров Сахалин» Чехов рассказывает о высланных за
убийства. Писатель концентрирует внимание на каторжном Терехове. Возраст
и внешность напоминают нам героя рассказа «Убийство». Каторжный Терехов
на Сахалине завлекает и жестоко убивает заключенных, «какие побогаче», так
что ничего общего у него и однофамильца из рассказа нет. В «Именном
списке ссыльнокаторжных Александровского округа, состоящих к 1 января
1890 г.», есть упоминание о Михаиле и Федоре Тереховых (Центральный гос.
архив РСФСР Дальнего Востока. Томск) (т. 7:481). В деле «Об утверждении и
приведении в исполнение приговоров окружного суда и полицейского
управления» за 1890 г. отмечено о наказании Федора Терехова «за
однодневную отлучку, продолжавшуюся с 1-го по 2-ое марта с.г., и
сопротивление законной власти при исполнении служебных обязанностей».
Федор Терехов был наказан двадцатью ударами плетей (чеховский же герой –
сорока ударами) (т. 7:481). Как известно, писатель присутствовал в Дуэ при
наказании плетьми за попытки побегов с каторжного острова (XXI глава
«Острова Сахалин»).
В примечаниях к Полному собранию сочинений Чехова в 30 томах,
замечается, что в главе VII рассказа «Убийство» есть много и других
совпадений с действительными событиями, приведенными писателем в
«Острове Сахалин». Так, изображение погоды и берега Татарского пролива у
Дуэ («Остров Сахалин», главы I и VIII); характеристика Воеводской тюрьмы
(глава VIII); описание работы арестантов, в том числе разгрузки и погрузки
пароходов (главы I, III, VIII); упоминание заболеваний ностальгией (глава
XXII) и так далее (т. 7:481). Клички Веник и Яшка, полученные Яковом
Иванычем на каторжном острове, участь Дашутки, живущей в сожительницах,
сходная с судьбами сотен тысяч ссыльных женщин – все это истинные нравы
112
Сахалина, писатель все это наблюдал сам. И описание «досахалинской» судьбы
персонажей тоже дается по-сахалински – страшные изображения
провинциального существования, где и возникает жуткий грех братоубийства.
Убийство, совершенное в семье, во время скандала, подобно «бытовым»
преступлениям, приведшим на Сахалин большинство из тех, с кем встречался,
и чьи рассказы о жизни слышал писатель. На религиозной теме рассказа
«Убийство» тоже – отражение Сахалина. Это хорошо проявляется в том, чем
заканчивается в финале религиозный разлад в душе Якова Терехова. В XIX
главе книги очерков писатель цитирует епископа Гурия, побывавшего в
корсаковской церкви: «Если не во всех у них (ссыльных – примечание мое, –
О.П.) имеются вера и раскаяние, то, во всяком случае, у многих…»
(т. 14-15:300). Вероятно, основанием ухода братьев Тереховых из официальной
церкви стало лицемерие церковных служителей.
Любопытны слова Чехова по этому поводу (воспоминания С.Н.Щукина):
«Жаль, что у нас нет сатиры на духовенство. Салтыков не любил духовенства,
но сатиры на него не дал. А жаль. Мы кричим, что у нас вера крепка, что народ
более религиозен, чем в других странах. Но где помогающая, деятельная сила
церкви? В деревнях пьянство, невежество, сифилис <…> сыновья священников
иногда учат деревню разврату» (34:50-51). И в период поездки на каторжный
остров писатель часто встречал подобных церковников, раздражающих
религиозное чувство братьев Тереховых (строки о священниках на Амуре в I
главе книги «Остров Сахалин»).
Как видим, совершенно уверенно можно утверждать, что материалом
рассказа «Убийство» стали подлинные явления, факты, как материалом книги о
каторжном острове. Можно говорить о документальной основе работы, об
очерковости, а, значит, о документализме. И. Залетный (И.А. Гофштоттер) не
постиг психологизма Чехова и «холодную объективность описаний»
113
истолковывал ограниченной разработанностью духовных процессов,
определив «основным недостатком рассказа» (35:187-189).
После публикации произведения в «Русской мысли» (№ 11) в 1895 году
дискуссии критиков во многом велись не вокруг поэтики «Убийства», а вокруг
взглядов писателя на народ, интеллигенцию и религию. А.М. Скабичевский,
анализируя сцену убийства, думал о социальных противоположностях России –
о варварстве и неразвитости народа, располагающегося вблизи с цивилизацией
и культурой: «Сколько еще нужно труда, чтобы пробить эту дикую чащу
невежества и сделать хоть сколько-нибудь похожими на людей этих обросших
дубовою корою чудовищ!» (36).
Ю. Николаев (Говоруха-Отрок) посвятил «Убийству» две статьи. В
одной он замечал, что писатель превосходно осилил религиозную тему, новую
для него, и как художественный успех обозначил тон «жестокой
правдивости» в описании столкновения братьев и убийства Матвея (37). В
другой статье (38) критик саркастически отметил на отклик Скабичевского, что
в петербургской газете восхваляют произведение не за художественные
достоинства, а за направление, которое приписывают писателю, – за осуждение
им темноты народа. Ю. Николаев замечал, что «если такой вовсе не
исключительный <…> человек из народа, как Яков, нашел в себе столько
душевной силы, чтобы нести тяжкий крест свой, – как велик должен быть этот
народ, среди которого он жил и воспитался, духом которого он проникся…».
Р.И. Сементковский в статье «Что нового в литературе? Критические
очерки» точно замечал, что Чехов рисует трагедии всего русского народа, что
«<…> в рассказе г. Чехова вера является насущным хлебом, якорем спасения
для людей, окутанных мраком невежества, лишенных всякой возможности
запастись где-нибудь лучом света и тем не менее чувствующих, что они люди,
что им доступны потребности духа» (39, стлб.173).
114
Как обычно, имелись и негативные отклики. Так, М. Полтавский (М.И.
Дубинский) счел, что писатель не решил психологическую задачу – описание
исправления убийцы: «Как же это так: все не знал, не знал истинного бога, а
тут вдруг познал и захотел даже вразумлять других? Окончание является
совсем туманным и не развитым <…>». Критик посчитал, что, если
сопоставить с Толстым и Достоевским, в подобной смене обстановки героя
писатель не дал ничего нового, и совершенно не оправдал надежд,
возложенных на него (40). Грех «Убийства» назвал «невольным грехом»
Чехова Л.Г. Мунштейн и призвал автора возвратиться к прошлому «бодрому
смеху» (41).
Как видим, рассказ «Убийство» был понят как основательный, полный
глубокого трагизма, истинно сахалинский, труд писателя не всеми критиками.
Но, тем не менее, большая часть из них замечала и религиозную глубь
произведения, и «холодную объективность описаний» (И. Залетный), и «тон
жестокой правдивости» (Говоруха-Отрок).
Натуралистические тенденции произведения – натуралистические
подробности в описаниях, сценах и портретах персонажей. Подобных деталей
в рассказе «Убийство» много: «<…> Дашутка ходила за ним по грязному снегу,
босая, с красными, как у гусыни, ногами <…>, работник не понимал ее, и,
очевидно, она надоела ему, так как он вдруг обернулся и выбранил ее
нехорошими словами. Яков Иваныч, вышедший в это время во двор, слышал,
как Дашутка ответила работнику скороговоркой длинною, отборною бранью,
которой она могла научиться только в трактире у пьяных мужиков» (т.
9:150).
По-натуралистически детально описана и сцена убийства Матвея:
«<…> она вскрикнула, схватила бутылку с постным маслом и изо всей
силы ударила ею ненавистного брата прямо по темени. Матвей пошатнулся, и
лицо его в одно мгновение стало спокойным, равнодушным; Яков, тяжело
115
дыша, возбужденный и испытывая удовольствие оттого, что бутылка,
ударившись о голову, крякнула, как живая, не давал ему упасть и несколько раз
(это он помнил очень хорошо) указал Аглае пальцем на утюг, и только когда
полилась по его рукам кровь и послышался громкий плач Дашутки, и когда с
шумом упала гладильная доска и на нее грузно повалился Матвей, Яков
перестал чувствовать злобу и понял, что произошло» (т. 9:153).
« – Пусть издыхает, заводский жеребец! – с отвращением проговорила
Аглая, не выпуская из рук утюга; белый, забрызганный кровью платочек сполз
у нее на плечи, и седые волосы распустились. – Туда ему и дорога!» (т. 9:153).
Натуралистические детали обостряют ужас того, что случилось,
совмещая несочетаемое, несоединимое – «картофель – кровь»: «Но ничто не
было так страшно для Якова, как вареный картофель в крови, на который он
боялся наступить <…>» (т. 9:154).
Попадающееся несколько раз на первый взгляд незаметное, но глубокое
натуралистическое сопоставление люди – свиньи можно снова анализировать
как желание писателя нарисовать образ «человека-зверя»:
«Постоялый двор превратился в трактир; верхний этаж обгорел, крыша
стала желтой от ржавчины, навес мало-помалу обвалился, но на дворе в грязи
все еще валялись громадные, жирные свиньи, розовые, отвратительные» (т.
9:143).
« <…> вчера резали свинью, и громадные пятна были на снегу, на санях и
даже одна сторона колодезного сруба была обрызгана кровью, так что если бы
теперь вся семья Якова была в крови, то это не могло бы показаться
подозрительным» (т. 9:154).
Как видим, в рассказе «Убийство» можно выявить такие
натуралистические тенденции, сближающие его с «сахалинскими»
произведениями сборника «Палата №6»: присутствие натуралистических
деталей в описаниях, сценах и портретах персонажей. Мы определили, что в
116
рассказе «Убийство» «просахалинено» и основное событие – убийство, и место
действия в эпилоге, и действующие лица – доставленные со всяких концов
России, часто вследствие судебных погрешностей, истерзанные тоской по
родной земле и адским каторжным трудом. Можно утверждать, что это
произведение рождено к жизни сахалинскими впечатлениями писателя. Но,
Чехов не нашел ему места в сборнике «Палата № 6», не опубликовал с
«сахалинскими» работами. Следовательно, должно быть нечто, выделяющее
его из произведений сборника, располагающее это произведение за его
рамками. Как точно замечает Н.Н. Соболевская, в «Убийстве» «мы имеем дело
со своеобразной вариацией «нравственного обновления» человека. Чехов не
пишет, к какой вере пришел Яков Терехов. Но если в прошлом у него было
братоубийство, яростная нетерпимость к инаковерующим, то возможно
предположить отрицание, осуждение былых взглядов, полный или частичный
пересмотр их на новой почве более терпимого отношения к людям. Страдание
героя превращается в сострадание к тому, кто стоит рядом, а потом и к самым
дальним» (2:61): «С тех пор, как он пожил в одной тюрьме вместе с людьми,
пригнанными сюда с разных концов, – с русскими, хохлами, татарами <…>, и с
тех пор, как прислушался к их разговорам, нагляделся на их страдания, он
опять стал возноситься к богу, и ему казалось, что он, наконец, узнал
настоящую веру… и хотелось жить, вернуться домой, рассказать там про свою
новую веру и спасти от погибели хотя бы одного человека и прожить без
страданий хотя бы один день» (т. 9:160). Каждый человек, даже оступившийся,
стоит того, к чему он приходит путем мучительнейших поисков. Мысль,
возникающую в финале рассказа: человек исцеляется болью («<…> он видит
темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей,
<…> зрение его туманилось от слез») (т. 9:160) Н.Н. Соболевская
воспринимает как важнейшую (2:62). Яков Терехов снова возвращается к вере,
но вере, измененной испытанными мучениями.
117
После тяжелого путешествия на остров-каторгу писатель все чаще
начинает касаться вопросов о смысле жизни, о ценности человеческой
личности, о свободе «во всех ее проявлениях». В этом значении интересна
повесть «Дуэль» (1891).
Любопытно, что «Дуэль» была задумана писателем еще до поездки на
Сахалин (1888): «Форму избрал фельетонно-беллетристическую. Порядочный
человек увез от порядочного человека жену и пишет об этом свое мнение;
живет с ней – мнение; расходится – опять мнение. Мельком говорю о театре, о
предрассудочности «несходства убеждений», о Военно-грузинской дороге, о
семейной жизни, о неспособности современного человека к этой жизни, о
Печорине, об Онегине…» (П., т. 3:78). Но должно было пройти еще почти
года, причем три года, наполненных Сахалином, до того, как идея
осуществилась.
Еще современники Чехова рассмотрели в «Дуэли» отклик впечатлений о
каторжном острове, несмотря на то, что на первый взгляд, с «Островом
Сахалин» нет ничего общего ни в персонажах, ни в событиях, совершающихся
в произведении. «Когда я читал «Сахалин», – писал в письме к Чехову 17
января 1904 года В.Л. Кигн (Дедлов), – мне думалось, что тамошние краски
сильно пристали к Вашей палитре. Почему-то мне кажется, что великолепная
«Дуэль» вывезена отчасти оттуда» (т.7:693).
Ученый А. Роскин в конце 1930-х годов точно замечал, что писатель,
думая о Сахалине, вынес действие на Кавказ, чтобы дать описываемому
«более общий смысл, более широкое реальное значение» (19:213). «Понятие
«Кавказ» не обладает у Чехова собственным этническим, нравственным,
бытовым содержанием», – считает и И. Гурвич (42:34). В.Б.Катаев считает, что
«при внимательном чтении становится ясным, что в ней (в «Дуэли») и
«преступник», и преступаемые им законы и нормы, и прокурор» (43:123).
118
Главный конфликт «Дуэли» определяется в дискуссии между Лаевским и
фон Кореном, и значение его – в установлении того, противозаконна ли жизнь
слабого человека, и что делать с безнравственным, преступным человеком
(отделять, уничтожать). Но на Сахалине писатель увидел, к чему приводят
подобные притязания на исправление человечества – не к истреблению, а,
напротив, к преумножению зла.
В «Дуэли» нет такого количества колоритно проявленных
натуралистических красок, как в «Палате №6». Их писатель применяет
исключительно при характеристике образов главных героев: «Лаевский
задумался. Глядя на его согнутое тело, на глаза, устремленные в одну точку, на
бледное, вспотевшее лицо и впалые виски, на изгрызенные ногти и на туфлю,
которая свесилась у пятки и обнаружила дурно заштопанный чулок.
Самойленко проникся жалостью» <…> (т. 7:359). Вот, например, какой видит
Лаевский свою, совсем недавно всем сердцем любимую женщину: «Желтое,
сонное лицо, вялый взгляд и зевота, которые бывали у Надежды Федоровны
после лихорадочных припадков, и то, что она во время припадка лежала под
пледом и была похожа больше на мальчика, чем на женщину, и что в ее
комнате было душно и нехорошо пахло, – все это, по его мнению, разрушало
иллюзию и было протестом против любви и брака» (т. 7:365). В сцене обеда,
описанной автором с тщательной, натуралистической детализацией,
обнаруживается все отвращение, которое начал чувствовать к Надежде
Федоровне Лаевский, ранее безрассудно ее любящий: «Когда она с
озабоченным лицом сначала потрогала ложкой кисель и потом стала лениво
есть его, запивая молоком, и он слышал ее глотки, им овладела такая
тяжелая ненависть, что у него даже зачесалась голова» (т. 7:365-366). Для
более глубокой характеристики образов писатель вводит в текст слова Марьи
Константиновны, знакомой Лаевского и Надежды Федоровны, встречавшей их
в своем доме, невзирая на отрицательную оценку общества к этой, беззаконно
119
живущей, невенчанной паре. В беседе с Надеждой Федоровной Марья
Константиновна осмеливается сказать ей «суровые истины», не пощадив ее: «
<…> И простите меня, милая, вы нечистоплотны! Когда мы встречались в
купальне, вы заставляли меня трепетать. Верхнее платье еще туда-сюда, но
юбка, сорочка…милая, я краснею! <…> А дома у вас просто ужас, ужас! Во
всем городе ни у кого нет мух, а у вас от них отбою нет, все тарелки и
блюдечки черны. На окнах и на столах, посмотрите, пыль, дохлые мухи,
стаканы…» (т. 7:403).
Мы считаем, что натуралистические краски нужны писателю для того,
чтобы провозгласить, что любой человек, даже «самолюбивое, низкое и
гнусное животное», «макака» имеет право на жизнь и нравственные изменения.
Читателям непонятно, изменился главный герой или нет, но в сравнении с
книгой-каторгой (где отмечается не раз о растлевающем воздействии каторги)
можно подытожить – если у человека есть вероятность изменений, перемены
себя и своей жизни, то возможна она исключительно в обычной жизни, и лишь
в обществе людей.
К поездке на каторжный остров относятся многие реалии произведения:
имя духанщика Кербалая, информация о миссионерах, отдельные черты
дьякона Победова навеяны о. Ираклием, знакомым писателя с Сахалина (44).
Роскин соединил с «Дуэлью» упоминания о ностальгии в книге «Остров
Сахалин». Он замечает, что слова арестантов о том, что «в России все
прекрасно» и что «жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть
каждый день избы, дышать русским воздухом само по себе есть уже высшее
счастье», приближены к мечтаниям Лаевского о воздухе России, о Курске и
Москве. В книге очерков арестант, когда-то московский купец, говорит: «Я бы
все отдал, жизнь бы свою отдал, чтобы только взглянуть не на Россию, не на
Москву, а хоть бы на одну только Тверскую» (т. 14-15:152). Лаевский в своих
грезах, как и сахалинские арестанты, соединяет родину со свободой. В
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]