Мармеладов в следующем эпизоде показан в обличье и с жестами эстрадного чтеца в сборном концерте, его бабочка – это дань тем зрелищно-расхожим вариантам, в которых давали многих героев русской классической литературы, начиная с XIX века и до заката «живой» эстрады (конец ХХ века). Свой рассказ о нравственном падении он представляет с подмостков (той площадки, что находится между входами). Ощущение, что номер Мармеладова отработан технически, ладно размечен, спо­собен вышибить жалость и слезу, поэтому он с лёгкостью под­ключает к разговору Родиона. Здесь есть и богатая интонировка, паузы, удары на нужном слове; герой как бы бахвалится тем, что оказался на самом дне, при этом работает от партнёра, требуя от него хотя бы вежливого слушания. В порыве душевного эксги­биционизма Мармеладов подчёркивает, что он мерзок, но верит, что в тот момент, когда будут собирать души по земле для Страшного суда, то его и подобных ему не обойдут стороной, они получат всепрощение, ибо уже сейчас понимают всю глубину своего падения и не считают себя достойными. В финале Марме­ладов выходит на центр сцены и падает (так, словно актёр играл свою роль на разрыв сердца), Раскольников открывает правую дверь и сообщает о смерти отца семейства, тут же вручает вдове все имеющиеся у него деньги.

Есть заход и через статус режиссёра. Н. Соколова, веруя в избитую максиму «Богомолов – эпатажный режиссёр», опреде- лила, что спектакль «Приюта комедианта» создан «в насмешку над собой и общественностью», постановщик, якобы, изначаль­но подвергнул его цензуре. Итог рассуждений рецензента: «Вот так выглядит самовыражение, из которого вырезали всё, что вызывало споры, против чего бунтовали блюстители морали, любители классики и приверженцы идеи искусства как носителя света»