Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Автор. Произведение. Текст. Коллективная монография
.pdf
Я единственную дочку
За труды тебе отдам».
Смерть не плачет, не смеется,
В руки девицу берет
И, как полымя, несется,
И трава под нею гнется
От избушки до ворот.
Холмик во поле стоит,
Дева в холмике шумит:
«Тяжело лежать во гробе,
Почернели ручки обе,
Стали волосы как пыль,
Из грудей растет ковыль.
Тяжело лежать в могиле,
Губки тоненькие сгнили,
Вместо глазок – два кружка,
Нету милого дружка!»
Смерть над холмиком летает
И хохочет, и грустит,
Из ружья в него стреляет
И, склоняясь говорит:
«Ну, малютка, полно врать,
Полно глотку в гробе драть!
Мир над миром существует,
Вылезай из гроба прочь!
Слышишь, ветер в поле дует,
Наступает снова ночь.
Караваны сонных звезд
Пролетели, пронеслись.
Кончен твой подземный пост,
Ну, попробуй, поднимись!»
Дева ручками взмахнула,
Не поверила ушам,
Доску вышибла, вспрыгнула,
Хлоп! И лопнула по швам.
И течет, течет бедняжка
В виде маленьких кишок.
Где была ее рубашка,
Там остался порошок.
Изо всех отверстий тела
Червяки глядят несмело,
Вроде маленьких малют
Жидкость розовую пьют.
Была дева – стали щи.
Смех, не смейся, подожди!
Солнце встанет, глина треснет,
Мигом девица воскреснет.
Из берцовой из кости
Будет деревце расти,
Будет деревце шуметь,
Про девицу песни петь,
Про девицу песни петь,
Сладким голосом звенеть:
«Баю, баюшки, баю,
Баю девочку мою!
Ветер в поле улетел,
Месяц в небе побелел.
Мужики по избам спят,
У них много есть котят.
А у каждого кота
Были красны ворота,
Шубки синеньки у них,
Все в сапожках золотых,
Все в сапожках золотых,
Очень, очень дорогих...»
Обратимся для начала к словарному значению слова «искушение».
В словаре Ожегова слово «искушение» имеет два значения. Первое значение формулируется как производное от глагола «искушать» (соблазнять,
прельщать), второе – как «соблазн, желание чего-нибудь запретного» [11,
207]. Словарь Даля даёт более развёрнутую парадигму значений как глагола «искушать», так и производных от него слов («искушение», «искуситель»): «Искушать, искусить (кого, чем, в чём); испытывать, изведывать,
71
убеждаться опытами в образе действий или мыслей, чувств;// подвергать
кого испытанию; // соблазнять, прельщать, смущать соблазном, завлекать
лукавством; стараться совратить кого с пути блага и истины.
Искушение – действие по знач. глагола // также состояние искушаемого; самое дело, предмет, чем искушают или что искушает; пора, время,
срок, когда кто искушается; испытание, дознание на деле; соблазн, прельщение. Искуситель м. – ница ж. соблазнитель, прельститель, совращатель;
искушающий кого, что; лукавый, сатана, дьявол» [2:2, 52]. Как мы видим,
словарь Даля фиксирует те значения глагола и производных от него слов, в
которых явственно проступает смысл, связанный с разными вариантами
библейского повествования и вообще христианской культурной парадигмы.
Во-первых, мы вспоминаем шестое прошение молитвы «Отче наш»
«И не введи нас во искушение». Толковая Библия посвящает шестому
прошению молитвы «Отче наш» целый богословский трактат. Отметим
прежде всего два варианта понимания искушения - когда оно идёт от Бога
(и тогда прошение молитвы означает «не введи нас в такую среду, где существует зло») и когда искушение идёт не от Бога, а от диавола, «который
действует на наши внутренние склонности и этим ввергает нас в грех»
[13:3, 127]. Как говорится в Толковой Библии, возможно понимание глагола «не введи» в позволительном смысле: «не попускай, чтобы мы были искушаемы» [13:3, 127]. В зависимости от выбора варианта толкования изменяется и значение слова «лукавый»: во втором варианте оно означает
«зло» (именно так переводится греческое слово Лютером на немецкий
язык).
Во-вторых, слово «искушение» напоминает нам об искушении Христа в пустыне, о чём повествуется в четвёртой главе Евангелия от Матфея.
Слово «искушение» соотносится также и с событием, описанном в Книге
Бытия, – о искушении сатаной в виде змея Адама и Евы (Быт. 3, 1–7). На
первый взгляд, никакого соотношения с библейской историей – искушения
змеем и грехопадения Евы – в этом стихотворении нет. Отсутствуют атрибуты рая: райского сада, Древа Жизни, Древа познания Добра и Зла, запретного плода, змея и т. д. Искушает героиню в первой главке стихотворения – смех. Однако сразу же мы сталкиваемся с парадоксальным сравнением смеха, которое даёт Заболоцкий и которое позволяет читателю узреть
в стихотворении тайное следование библейской парадигме. Первые две
строки «Искушения» таковы: «Мы не выдумали смех, / Он приходит,
словно враг». Слово «враг» на первый взгляд не содержит в себе никакой
религиозной окраски. Но близость его к названию стихотворения создаёт
возможность возникновения семантического поля, внутри которого эти
понятия тесно связаны друг с другом. Поставив два этих слова рядом («искушение» – «враг»), мы попадаем в поле той самой христианской парадигмы, внутри которой «враг» – это «враг рода человеческого». Он-то и является искусителем. Характерно, что впоследствии появляется и само слово
«искуситель»: «А весёлый искуситель / продолжает: – Ей-же-ей, / брось
печальную обитель, / косы рыжие развей...». Поддерживается этот смысло-
72
вой акцент ещё и тем, что вся линия искушения, которая проходит сквозь
первую главку, называется ещё и «лестью». Задача «искусителя» – «смеха»
– «врага» в версии Заболоцкого состоит в том, чтобы вовлечь деву в блуд:
«...тише, тише, / надевай чулок повыше, / открывай скорее дверь, / будут
радости, поверь». Дева поддаётся искушению и тем самым входит в область демонического (не случайно «искуситель» призывает её: «Будь, как
ведьма, хороша, / в пляске медленно кружа») (курсив наш – С.К.), которое
реально существует в стихотворении по каким-то своим особым страшным
законам: «Дева быстро расстегнула / и булавки побросала, / встала милая
со стула, / вся распухшая, как сало. / Стали мыши её есть...»
Следует отметить, что грех блуда в христианской аскетике считается
смертным грехом, т. е. он ввергает человека в смерть духовную. Но с героиней совершается, как мы видим, и телесная метаморфоза.
Сквозь эротическую фантасмагорию, таким образом, проглядывают
основные координаты библейской истории: «искушение» героини «врагом», «искусителем», которого она (героиня) не выдерживает: совершается
падение, результат которого – смерть. Как мы знаем из библейского повествования, результат грехопадения Адамы и Евы – это вселенская катастрофа, и человек, который был предназначен к великой славе и бессмертию, становится смертным. Господь говорит Адаму: «... в поте лица твоего
будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят;
ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3, 19).
Своеобразным ключом к пониманию того, каким образом разворачивается сюжет стихотворения, являются строки: «Начинает только лесть, /
месть кончает. Браво, месть!» Само появление слова «месть» и функционирование в смысловой структуре стихотворения обозначаемого этим словом понятия совершенно непонятно вне реконструкции библейского контекста, ибо кому же мстит «весёлый искуситель» – смех, губя деву? Ответ
ясен только исходя из библейского предания о грехопадении. Если, согласно Книге Бытия, через грехопадение входит в мир смерть, то становится понятным совершенно не мотивированный внешне «скачок» стихотворного сюжета: сразу после строк о «лести» и «мести» «дева» оказывается
«во гробе».
Дальнейшее разворачивание сюжета – это явленное для читателя
торжество смерти. «Искуситель-убийца» девы выступает и в качестве её
«воскресителя». Но какой же образ «воскрешения» перед нами предстаёт?
В акте «воскрешения», данном Н. Заболоцким, происходит полный распад
человеческой плоти. В каком-то смысле это страшное в своей кощунственной пародийности обыгрывание сюжета о воскрешении праведного Лазаря. Но «четырёхдневный» Лазарь, плоть которого уже начала разлагаться,
исцелён от смерти Спасителем. У Н. Заболоцкого же – своего рода «символ веры» от Ярославского, отрицание возможности телесного воскресения и – шире – Пасхи.
Анализируемая нами первая главка «Искушения» не заканчивается
полным торжеством смерти, тления и распада. В ткань повествования
73
вторгается голос автора: «Смех, не смейся, подожди!», он как бы «восстаёт» против тотального захвата смертью всего пространства существования
человека:
Солнце встанет, глина треснет,
мигом девица воскреснет,
из берцовой из кости
станет деревце расти,
станет деревце шуметь,
про девицу песни петь...
На первый взгляд в последних строках стихотворения – атеистический вариант «бессмертия». Но вряд ли базаровский нигилизм можно считать контраргументом смерти и образом воскресения. Как нам кажется,
здесь Заболоцкий даёт один из первых поэтических натурфилософских образов, суть которого впоследствии выльется в определённую систему
взглядов. Кредо этой системы будет явлено в стихотворении «Метаморфозы». Умирая, переходя в иные состояния, в иные существа, человек не исчезает, он присутствует в составе природы, с одной стороны, растворяясь в
ней, с другой, сохраняет своё индивидуальное бытие. Такое мировоззрение
по аналогии с пантеизмом можно назвать панантропизмом.
Вторая главка первого варианта стихотворения «Искушение» схематически напоминает первую, только «объект» и «субъект» искушения –
другие. Старика-калеку искушает смерть, которая вошла в мир через грехопадение, произошедшее в первой главке. Смерть предлагает человеку
вступить в её владения, ибо они лучше жизни. Такой взгляд калека называет «хулой»: «Смерть, не трогай человека, / не хули прекрасный свет, – / отвечает ей калека, / бедным рубищем одет». Хула на Божье творение – дело
противника Бога, поэтому смех и смерть в пределах данного стихотворения являются своеобразными синонимами, что поддерживается и чисто
фонетическим совпадением первых трёх звуков этих слов. Диалог человека
и смерти осложняется тем, что на авансцене стихотворения появляется новый загадочный герой, который является антиподом и смеха (характерно,
что если смех в первой главке – враг, то этот герой – друг), и смерти.
Друг далёкий, друг прекрасный,
зову пленника внемли,
пусть рассыплется ужасный
каземат моей земли.
«Друг далёкий, друг прекрасный» – единственная надежда калеки,
который является пленником в каземате природы. Перед читателем встает
вопрос: кто же этот друг? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо проникнуть в логику текста. Друг этот спасает старика-калеку от
смерти. Но от смерти может спасти только Тот, Кто Сам победил смерть.
74
Характерно, что в христианской традиции Христа называют Другом; слово
же Другой – одно из имён Бога в религиозно-философской традиции. Призывание этого Имени разрушает козни нечистой силы, искушающей человека: «Так сказав, старик поникнул, / напрягая чуткий слух, / и в ответ калеке крикнул / первый утренний петух».
Мы знаем, что, согласно фольклорной традиции, при первом крике
петуха рассеиваются чары. Последние строки второй главки стихотворения составляют своего рода антитезу окончанию первой главки: «Вздрогнув, вытянулись реки, / лес качнулся тяжело, / и над рубищем калеки /
солнце красное взошло». Если в первой части вся сцена освещена лунным
светом («ветер в поле улетел, / месяц в небе побелел»), то вторая часть
оканчивается восходом солнца. Человек вышел победителем из ситуации
искушения.
Перед нами в сдвинутой, зашифрованной, метафорической форме
даны как драма грехопадения, так и мистерия спасения. Характерно, что во
второй части стихотворения появляется словосочетание «медный крестик», («ты же, опытом научен, / будешь белым и могучим / с медным крестиком квадратным / спать во гробе аккуратном»). Это словосочетание –
знак того, что во второй части, в отличие от первой, «ветхозаветной», мы
сталкиваемся с «новозаветной» парадигмой.
Вступая в новозаветную парадигму, мы должны отметить следующее: спасение от смерти происходит через смерть на Кресте, смерть побеждена Крестной Жертвой Христа. Согласно христианским представлениям, дьявол был обманут смертью Христа, он ликовал, думая, что одержал над Ним победу. Но побеждены были смерть и ад («Смерть, где твоё
жало? Ад, где твоя победа?») Само слово «крестик» произносит смерть, но
именно крест и спасает героя стихотворения, ибо на нательном кресте всегда изображён распятый Иисус Христос. Смерть в стихотворении «обманута» так же, как она была обманута Крестной смертью Христа.
Еще один смысловой пласт второй главки «Искушения», как нам кажется, связан с интуицией всеобщего воскресения мёртвых, хотя Заболоцкий говорит об этом не напрямую; поэт создаёт определённую криптограмму, которую необходимо расшифровать:
....................................................
пусть рассыплется ужасный
каземат моей земли.
Всё, что скрыто, позабыто,
неизвестно никому,
пусть появится открыто
удивлённому уму.
И над трупом всей природы,
над могилой жития
человек – дитя свободы –
бросит заступ бытия.
75
Можно без натяжки сказать, что в «Искушении» нам дана вся история человека от грехопадения до конца мира и всеобщего воскресения
мёртвых. Глобальность и катастрофичность происходящего подчёркивается образами природы, переходящей в какое-то новое состояние: «Вздрогнув, выпрямились реки, / лес качнулся тяжело...». Иероглифичность анализируемых образов позволяет привести ещё одну параллель из Священного
Писания: в момент смерти Христа «земля потряслась; и камни расселись; и
гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли» (Мф., 27, 51–
52), что и было предвосхищением будущего воскресения мёртвых.
Подобная реконструкция смысла стихотворения может показаться
недостаточно убедительной. Но вне библейского контекста стихотворение
вообще теряет смысл, а мы знаем, что Н. Заболоцкий был противником
бессмыслицы в поэзии. Другое дело, что истинный смысл стихотворения
сознательно затемнён поэтом. Тем не менее, как сама логика развития текста, так и его ключевые слова указывают нам на истинную природу сакрального сюжета стихотворения.
Мы уже проанализировали некоторые «слова-острия» (термин
Л. Гинзбург) – такие, как «смех», «враг», «лесть», «искуситель», «друг».
Обратим внимание ещё на одно слово, вернее, словосочетание, которое
встречается во второй главке стихотворения. Человек определяется Заболоцким как «дитя свободы». В этом определении заложен глубокий философский взгляд на природу человека, причём Заболоцкий определяет человека так же, как это делает христианская антропология. Человек сотворён
по образу и подобию Божьему, и поэтому свобода – главное качество человека, который в раю был свободен и от смерти. После грехопадения человек попадает в рабство – греху, смерти, внешним законам природного
мира. Не случайны поэтому в стихотворении образы «каземата природы»,
человека-узника, стен, которые долбит заступом калека, «могилы жития».
Последнее словосочетание особенно важно, потому что существование человека после грехопадения без Христа – это существование в смерти.
Несмотря на сложность, зашифрованность стихотворения, его сакральный смысл поддаётся расшифровке, и потому, с нашей точки зрения,
Н. Заболоцкий не опубликовал его в первоначальном варианте, а сильно
сократил и изменил. Более того, эти изменения приводят к тому, что стихотворение приобретает смысл, противоположный первоначальному. Ниже мы проанализируем второй вариант «Искушения». Но его первый вариант требует наличия ещё одной плоскости анализа.
Первая и вторая главки стихотворения «Искушение», с одной стороны, как мы показали выше, представляют собой развитие единого сюжета,
с другой, они противопоставлены друг другу, что выявляется целой системой оппозиций. Рассмотрим эту систему. Первая оппозиция – это оппозиция «враг – друг». Поскольку слово «враг» всплывает в сравнительном
обороте, оппозиция усложняется: «смех (враг) – друг». На первый взгляд,
существует и ещё одно противопоставление «смех – смерть». Но эта оппозиция является ложной, на самом деле два этих слова составляют некое
76
смысловое единство, связующее первую и вторую часть стихотворения. Не
случайно во втором варианте «Искушения» в строчке «Смех над холмиком
летает» слово «смех» заменено Н. Заболоцким на слово «смерть». Не случайно и уже отмеченное нами выше частичное звуковое тождество этих
слов. В раннем сборнике Н. Заболоцкого «Столбцы» мы неоднократно
встречаемся с «фонетической синонимией»: семантико-синонимическое
гнездо слов может образовываться в поэтическом языке Заболоцкого по
принципу фонетического сходства (бесы – весы, бесились – весело и т. д.)
В первой главке «Искушения» такое семантическое гнездо образовано
словами смех – орех – грех. Слово «грех» отсутствует в стихотворении, но
оно как бы «просвечивает» слово «орех», причём эта ассоциация не произвольна, но, напротив, выражена в стихотворении благодаря «натяжению»
различных смысловых «нитей». С одной стороны, строчка «Ум его как бы
орех», приводит к визуализации образа грецкого ореха, ядро которого похоже на человеческий мозг. Стяжение этого словосочетания даёт нам искомое слово «грех». Необходимо также отметить, что «ум» принадлежит
«смеху», то есть, как мы знаем из последующего развития стихотворения,
«искусителю». Библейский сюжет Книги Бытия говорит нам о том, что
змей был «хитрее всех зверей полевых» (Быт. 3, 1). Интересно, что в сборнике «Смешанные столбцы» стихотворению «Искушение» предшествует
стихотворение «Змеи», – и это ещё один ключ, позволяющий нам понять
источник искушения.
Подтверждением нашей гипотезы служит и стихотворение «На даче». Часто в представлении о грехопадении суть греха связывается с плотской страстью, с похотью. Именно такие представления реализуются и в
«Искушении», и в стихотворении «На даче». Первые строки его таковы:
«Вижу около постройки / древо радости – орех» [4:1, 71]. Дальнейшее же
развитие сюжета даёт нам образы неодухотворённой беременности и деэстетизированных и даже патологических родов. Древо радости в контексте
раннего творчества Заболоцкого – это понятие-перевёртыш, некий земной
аналог того самого древа познания добра и зла, вкушение плодов которого
было причиной грехопадения. Впрочем, для Н. Заболоцкого библейское
древо – древо познания именно зла, причём это понятие в превращённой
семантической и грамматической форме появляется в стихотворении, но
на некотором расстоянии от слова «древо»: «Вижу – ты, по воле мужа / с
животом, подобным тазу, / ходишь, зла и неуклюжа, / и подходишь к тарантасу».
Н. Заболоцкий как бы «распыляет» внутри текста те ключевые понятия, которые выстраивают сакральный сюжет. Беременность и роды – это
следствие похоти, который прячется в тексте за словом «орех».
Возвращаясь к стихотворению «Искушение», мы должны выявить
ещё одну оппозицию. В первой и второй главках противопоставлены «объекты искушения» – «дева» и «старик-калека», причём перед нами два противоположных отношения к искушению. У каждого из героев стихотворения – своя атрибутика. У девы она носит вульгарно-эротический характер,
77
приобретая впоследствии демонически-фантасмагорический оттенок («Дева быстро расстегнула / и булавки побросала, / встала милая со стула / вся
распухшая, как сало»). Булавка – то, что скрепляло одежду девы, то, что
позволяло скрыть её наготу. Расстёгнутая одежда и брошенные булавки –
некая пограничная черта, за которой начинается цепь метаморфоз: дева –
сало, которое едят мыши, дева во гробе, дева «воскресшая», дева-деревце.
Поэтому булавки в контексте стихотворения – особый, волшебный, магический предмет, который как бы защищал деву от искусителя. Здесь можно
вспомнить народное суеверие, согласно которому застёгнутая на одежде
булавка является защитой от сглаза и нечистой силы. Булавке как своеобразному «атрибуту» девы противопоставляется «крестик квадратный» у
старика-калеки во второй части стихотворения.
Выявленные нами противопоставления и антитезы складываются в
определённую систему, задающую смысловое движение сюжета. Из этого
факта с необходимостью следует появления картины не ложного, а истинного воскресения. Но, как мы уже отметили, эта картина дана Заболоцким
в метафорически усложнённой форме. Тем не менее можно сказать, что в
двух главках «Искушения» заложено своего рода противопоставление
Ветхого и Нового Завета. Вообще в стихотворении присутствуют многочисленные и разнообразные религиозные обертоны смысла, своеобразные
богословские интуиции. Многие из них уже были вскрыты нами. Попытаемся рассмотреть ещё один ряд образов, имеющих смысловые грани, связанные с христианской онтологией и антропологией. Обратимся прежде
всего к номинациям человека, которые встречаются во второй части. Первая строчка второй главки «Смерть приходит к человеку» может быть истолкована двояко. Человек в бытовом смысле - это как бы «некий человек», «какой-то человек», «один человек». Но, с другой стороны, в бытийном плане можно понять эту номинацию как обозначение родового понятия. Смерть обращается к человеку, называя его «хозяином». В этой номинации тоже два плана: бытовой и бытийный. Бытовой план в комментариях не нуждается, в бытийном же плане человек – царь природы, согласно
библейским представлениям, хозяин её. Но в словах смерти – насмешка,
слово «хозяин» произнесено иронически, что видно как из последующих
слов самой смерти («ты походишь на калеку, / насекомыми кусаем»), так и
из слов героя стихотворения («в каземате у природы, / бедный узник, я
стою»). Самая частотная номинация человека в этом стихотворении – «калека». Сначала это слово появляется в речи смерти в структуре сравнения,
второй раз оно всплывает в речи автора-повествователя: « – Смерть, не
трогай человека, / не хули прекрасный свет, / отвечает ей калека, / бедным
рубищем одет». Словосочетание «бедное рубище» – ещё один сигнал того,
что стихотворение развивается не только и столько в бытовом ключе,
сколько в ключе бытийном. Перед нами, конечно, отнюдь не образ нищего,
одетого в тряпьё. Мы, конечно, можем истолковать слово «рубище» и в
плане вещественном. Но здесь возможен и ещё один вариант интерпретации, объективно заложенный в «онтологическом» слое стихотворения.
78
Согласно христианским представлениям, тело человека после грехопадения стало подвержено болезням, распаду, тлению. Можно предположить, что «бедное рубище» калеки – некий аналог тех «кожаных риз», которые были даны Адаму Богом после изгнания из рая, тогда слово «калека»
будет означать «падший человек», человек после грехопадения. Эта номинация имеет глубокое богословское обоснование. Так, прот. Георгий Флоровский пишет: «Падший человек более не человек: он онтологически деградировал, и свидетельством такой «деградации» стала человеческая
смертность, человеческая смерть… Смертный, строго говоря, недочеловек».
Можно сказать, что своеобразными синонимами к слову «калека»,
являются слова «узник» и «пленник». Эти «самоопределения» человека
также согласуются с библейскими представлениями о человеке: после грехопадения он теряет своё царственное положение, вовлекается в космический круговорот, подчиняется его законам. Отсюда – образы «каземата
природы». В других стихах этого периода тоже появляются подобные образы: так, в стихотворении «Прогулка» есть такие строки: «Вся природа
улыбнулась, / как высокая тюрьма» [4:1, 81], в стихотворении «Змеи» мы
читаем: «И природа, вмиг наскучив, / как тюрьма, стоит над ним» [4:1, 82].
Это положение узника, пленника – противоестественно, и человек знает о
том, что он – «дитя свободы».
Теперь рассмотрим в контексте христианской философии и богословия образы смерти и воскресения, данные в стихотворении. В первой главке перед нами – образ девы, лежащей во гробе. При этом она не лишена
самосознания, она знает и видит посмертное существование своего тела, то
есть можно сказать, что душа девы не разлучена с телом после смерти, она
сохраняет свою относительную «целостность». В таком посмертном существовании угадывается параллель с образами недавно умерших людей из
рассказа Достоевского «Бобок». Пожалуй, стихотворение «Искушение» и
«Бобок» – два самых страшных произведения русской литературы. Характерно, что интерпретация рассказа Достоевского в трудах разных исследователей имеет очень широкую амплитуду – от признания карнавальной
природы образов посмертного существования в трактовке М. Бахтина до
хулы на Духа Святаго у А. Белого. С нашей точки зрения, наиболее адекватной трактовкой рассказа Достоевского является интерпретация, принадлежащая К. Мочульскому: «В тошнотворных, отвратительных образах
Достоевский выражает свою тревогу за безбожное человечество. Все <...>
пошляки и развратники обладают бессмертными душами <...> Господь по
милосердию Своему и после смерти даёт им срок для покаяния – способны
ли они «спохватиться»? <...> «Бобок» – самое страшное из метафизических
прозрений Достоевского. Безбожный мир заживо разлагается. Гниение
душ ужаснее гниения тел» [10, 406].
В стихотворении «Искушение» метафизический импульс другой.
Ужас распада человеческой плоти настолько силён, что душа не может
смириться с ним. Для Заболоцкого, если можно так выразиться, одной из
основных проблем мироощущения была проблема «спасения тела», про-
79
блема целостности человека. Чтобы понять глубину этой проблемы, необходимо обозначить её в религиозно-философском ракурсе.
Наиболее глубокий анализ этой проблемы, как нам кажется, содержится в трудах о. Георгия Флоровского «Тварь и тварность», «О смерти
крестной», «О воскресении мёртвых».
Так, в работе «О смерти крестной» Флоровский пишет: «В страхе
смерти, пусть часто малодушном и тёмном, сказывается некий глубокий
метафизический трепет - не только греховная привязанность к плоти мира.
<...> В страхе смерти сказывается пафос человеческой цельности...» [15,
195]. Более того, О. Георгий Флоровский, анализируя творения святых отцов Церкви, говорит о том, что, согласно их учению, «смерть и тление тела
есть некое помрачение «образа Божия в человеке» [15, 195]. Эта проблема
связана с антропологическими построениями, согласно которым образ Божий запечатлевается не только в душе, но в целостном составе человека.
Человек создан Богом как господин природы, и его царственное достоинство может быть воплощено только в полноте психофизического состава.
Это, как показывает Флоровский, основная мысль книги св. Григория Нисского «Об устроении человека», её же развивают и свв. Максим Исповедник и Григорий Палама. Григорий Палама, согласно мысли Флоровского,
«прежде всего подчёркивает полноту человеческого состава, в котором с
разумной душой соединяется земное тело, как преимущественное право на
богообразность» [15, 194].
Характерно, что мы находим своего рода «совпадение» строк Заболоцкого, в которых предстают перед нами кошмарные образы «могильной
анатомии» с выражением сщмч. Мефодия Олимпского, которое цитирует
Флоровский: в смерти открывается, что человек – это «разумное изваяние»
Божие, – есть труп: «яко наги кости человек, червей снедь и смрад» [15,
195] (курсив наш – С.К.).
Флоровский пишет: «Только для человека смерть противоестественна и смертность есть зло. Ранит и уродует смерть только человека. В родовой жизни «бессловесных» смерть есть только естественный момент в становлении рода, есть скорее выражение рождающей силы жизни, нежели
немощи. И только с грехопадением человека и в природе смертность получает трагический и зловещий смысл – природа как бы отравляется трупным ядом человеческого разложения. <...> Однако в природе смерть всегда
есть только прекращение особенного существования. В человеческом мире
смерть поражает личность, и личность есть нечто несоизмеримо большее,
чем индивидуальность или особенность, в собственном смысле слова
смертным и тленным становится через грех только человеческое тело; и в
смерти разлагается только тело – только тело и может разлагаться и тлеть.
<...> Но умирает не тело человека, а целый человек. Ибо человек органически сложен из души и тела <...> И поэтому разлучение души и тела есть
смерть самого человека, прекращение его целостного, собственно человеческого существования» [15, 195]. Таким образом, мы видим, что метафизическая интуиция Заболоцкого представляет смерть поистине как косми-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]